62. Два зятя

Первая жена прокурора, покойница, прошедшая с мужем гражданскую войну,
хорошо стрелявшая из пулемета и жившая последними постановлениями
партячейки, не только не была бы способна довести дом Макарыгина до его
сегодняшнего изобилия, но не умри она при рождении Клары -- трудно даже себе
представить, как она бы приладилась к сложным изгибам времени.
Напротив, Алевтина Никаноровна, нынешняя жена Макарыгина, восполнила
прежнюю узость семьи, напоила соками прежнюю сухость. Алевтина Никаноровна
не очень ясно представляла себе классовые схемы и мало в жизни просидела на
кружках политучеб. Но зато она нерушимо знала, что не может процветать
хорошая семья без хорошей кухни, без добротного обильного столового и
постельного белья. А с укреплением жизни как важный внешний знак
благосостояния должны войти в дом серебро, хру- {89} сталь и ковры. Большим
талантом Алевтины Никаноровны было умение приобретать это всЈ недорого,
никогда не упустить выгодных продаж -- на закрытых торгах, в закрытых
распределителях судебно-следственных работников, в комиссионных магазинах и
на толкучках свеже-присоединЈнных областей. Она специально ездила во Львов и
в Ригу, когда ещЈ нужны были для того пропуска, и после войны, когда там
старухи-латышки охотно и почти за бесценок продавали тяжЈлые скатерти и
сервизы. Она очень успела в хрустале, научилась разбираться в нЈм -- в
глушЈном, иоризованном, в золотом, медном и селеновом рубине, в кадмиевой
зелени, в кобальтовой сини. Не теперешний хрусталь Главпосуды собирала она
-- перекособоченный, прошедший конвейер равнодушных рук, но хрусталь
старинный, с искорками своего мастера, с особенностью своего создателя, -- в
двадцатые-тридцатые годы его много конфисковали по судебным приговорам и
продавали среди своих.
Так и сегодня отлично обставлен и обилен был стол, и с переменой блюд
едва справлялись две прислуги-башкирки: одна своя, другая взятая на вечер от
соседей. Обе башкирки были почти девочки, из одной и той же деревни и
прошлым летом кончившие одну и ту же десятилетку в Чекмагуше. НапряжЈнные,
разрумяненные от кухни лица девушек выражали серьЈзность и старание. Они
были довольны своею службой здесь и надеялись не к этой, но к следующей
весне подзаработать и одеться так, чтобы выйти замуж в городе и не
возвращаться в колхоз. Алевтина Никаноровна, статная, ещЈ не старая, следила
за прислугою с одобрением.
Особой заботой хозяйки было ещЈ то, что в последний час изменился план
вечера: он затевался для молодЈжи, а среди старших -- просто семейный,
потому что для сослуживцев Макарыгин уже дал банкет два дня назад. Поэтому
приглашЈн был старый друг прокурора ещЈ по гражданской войне серб Душан
Радович, бывший профессор давно упразднЈнного Института Красной Профессуры,
и ещЈ допущена была приехавшая в Москву за покупками простоватая подруга
юности хозяйки, жена инструктора райкома в Зареченском районе. Но внезапно
вернулся с Дальнего Востока (с громкого процесса япон- {90} ских военных,
готовивших бактериологическую войну) генерал-майор Словута, тоже прокурор, и
очень важный человек по службе -- и обязательно надо было его пригласить.
Однако перед Словутой стыдно было теперь за этих полулегальных гостей -- за
этого почти уже и не приятеля, за эту почти уже и не подругу, Словута мог
подумать, что у Макарыгиных принимают рвань. Это отравляло и осложняло вечер
Алевтине Никаноровне. Свою несчастную из-за придурковатого мужа подругу она
посадила от Словуты подальше и заставляла еЈ тише говорить и не с такой
видимой жадностью кушать; с другой стороны хозяйке приятно было, как та
пробовала каждое блюдо, спрашивала рецепты, всем кряду восхищалась, и
сервировкой, и гостями.
Ради Словуты и стали так настойчиво звать Иннокентия и непременно в
дипломатическом мундире, в золотом шитье, чтобы вместе с другим зятем,
знаменитым писателем Николаем Галаховым, они составили бы выдающуюся
компанию. Но к досаде тестя дипломат приехал с опозданием, когда уже и ужин
кончился, когда молодЈжь рассеялась танцевать.
А всЈ же Иннокентий уступил, надел этот проклятый мундир. Он ехал
потерянный, ему равно невозможно было и дома оставаться, ему невыносимо было
везде. Но когда он вошЈл с кислой физиономией в эту квартиру, полную людей,
оживлЈнного гула, смеха, красок -- он ощутил, что именно здесь его арест
никак не возможен! -- и к нему быстро вернулось не только нормальное, но
ощущение особенной лЈгкости. Он охотно выпил налитое ему, и охотно принимал
в тарелку с одного блюда и с другого -- сутки он почти не мог глотать, зато
сейчас радостно восстал в нЈм голод.
Его искреннее оживление освободило и тестя от досады и облегчило
разговор на их почЈтном конце стола, где Макарыгин напряжЈнно маневрировал,
чтобы Радович не выпалил какой-нибудь резкости, чтобы Словуте было всЈ время
приятно и Галахову не скучно. Теперь, придерживая свой густой голос, он стал
шутливо пенять Иннокентию, что тот не потешил его старости внучатами.
-- Ведь они что с женой? -- жаловался он. -- Подо- {91} бралась
парочка, баран да ярочка, -- живут для себя, жируют и никаких забот.
Устроились! Прожигатели жизни! Вы его спросите, ведь он, сукин сын,
эпикуреец. А? Иннокентий, признайся -- Эпикура исповедуешь?
Невозможно было даже в шутку назвать члена всесоюзной коммунистической
партии -- младо-гегельянцем, нео-кантианцем, субъективистом, агностиком или,
упаси боже, ревизионистом. Напротив, "эпикуреец" звучало так безобидно, что
вовсе не мешало человеку быть правоверным марксистом.
Тут и Радович, любовно знавший всякую подробность из жизни
Основоположников, не преминул вставить:
-- Что ж, Эпикур -- хороший человек, материалист. Сам Карл Маркс писал
об Эпикуре диссертацию.
На Радовиче был вытертый полувоенный френч, кожа лица -- тЈмный
пергамент на колодке черепа. (Выходя же на улицу, он до последней поры
надевал будЈнновский шлем, пока не стала задерживать милиция.)
Иннокентий горячел и задорно оглядывал этих ничего не ведающих людей.
Какой был смелый шаг -- вмешаться в борьбу титанов! Любимцем богов он
казался себе сейчас. И Макарыгин, и даже Словута, которые в другой момент
могли вызвать у него презрение, сейчас были ему по-человечески милы, были
участниками его безопасности.
-- Эпикура? -- с посверкивающими глазами принял он вызов. -- Исповедую,
не отрекаюсь. Но я, вероятно, вас удивлю, если скажу, что "эпикуреец"
принадлежит к числу слов, не понятых во всеобщем употреблении. Когда хотят
сказать, что человек непомерно жаден к жизни, сластолюбив, похотлив и даже
попросту свинья, говорят:
"он -- эпикуреец". Нет, подождите, я серьЈзно! -- не дал он возразить и
возбуждЈнно покачивал пустой золотой фужер в тонких чутких пальцах. -- А
Эпикур как раз обратен нашему дружному представлению о нЈм. Он совсем не
зовЈт нас к оргиям. В числе трЈх основных зол, мешающих человеческому
счастью, Эпикур называет ненасытные желания! А? Он говорит: на самом деле
человеку надо мало, и именно поэтому счастье его не зависит от судьбы! Он
освобождает человека от страха перед ударами судьбы -- и поэтому он великий
опти- {92} мист, Эпикур!
-- Да что ты! -- удивился Галахов и вынул кожаную записную книжечку с
белым костяным карандашиком. Несмотря на свою шумную славу, Галахов держался
простецки, мог подмигнуть, хлопнуть по плечу. Белые сединки уже живописно
светились над его чуть смугловатым, несколько располневшим лицом.
-- Налей, налей ему! -- сказал Словута Макарыгину, тыча в пустой фужер
Иннокентия, -- а то он нас заговорит.
Тесть налил, и Иннокентий снова выпил с наслаждением. Ему и самому в
этот момент философия Эпикура показалась достойной исповедания.
Словута с нестарым отекшим лицом держался чуть свысока по отношению к
Макарыгину (Словуте уже была подписана вторая генеральская звезда), но
знакомством с Галаховым был крайне доволен и представлял, как сегодня же
вечером, в том доме, куда ещЈ намеревался попасть, он запросто передаст, что
час назад выпивал с Колькой Галаховым, и тот ему рассказывал... Но и Галахов
тоже приехал недавно, тоже опоздал и как раз ничего не рассказывал, наверно
придумывал новый роман? И Словута, убедясь, что ничего от знаменитости не
почерпнЈт, собрался уходить.
Макарыгин уговаривал Словуту побыть ещЈ и обломал на том, что надо
поклониться "табачному алтарю" -- коллекции, содержимой в кабинете. Сам
Макарыгин курил болгарский трубочный, доставаемый по знакомству, да вечерами
пробивал себя сигарами. Но гостей любил поражать, поочерЈдно угащивая каждым
сортом.
Дверь в кабинет была тут же, хозяин открыл еЈ и приглашал Словуту и
зятей. Однако, зятья отговорились от стариковской компании. Теперь особенно
опасаясь, что Душан там ляпнет лишнее, Макарыгин в дверях кабинета,
пропустив Словуту вперЈд, погрозил Радовичу пальцем.
Свояки остались на пустом конце стола вдвоЈм. Они были в том счастливом
возрасте (Галахов на несколько лет постарше), когда их ещЈ принято было
считать молодыми, но никто уже не тянул танцевать -- и они могли отдаться
наслаждению мужского разговора меж недопитых бутылок под отдалЈнную музыку.
{93}
Галахов действительно на прошлой неделе задумал писать о заговоре
империалистов и борьбе наших дипломатов за мир, причЈм писать в этот раз не
роман, а пьесу -- потому что так легче было обойти многие неизвестные ему
детали обстановки и одежды. Сейчас ему было как нельзя кстати
проинтервьюировать свояка, заодно ища в нЈм типические черты советского
дипломата и вылавливая характерные подробности западной жизни, где должно
было происходить всЈ действие пьесы, но где сам Галахов был лишь мельком, на
одном из прогрессивных конгрессов. Галахов сознавал, что это не вполне
хорошо -- писать о жизни, которой не знаешь, но последние годы ему казалось,
что заграничная жизнь, или седая история, или даже фантазия о лунных жителях
легче поддадутся его перу, чем окружающая истинная жизнь, заминированная
запретами на каждой тропинке.
Прислуга шумела сменяемой к чаю посудой. Хозяйка поглядывала и, с
уходом Словуты, уже не сдерживала голос подруги, досказывавшей ей, что и в
Зареченском районе лечиться вполне можно, доктора хорошие, а партактивские
дети с грудного возраста отделяются от обыкновенных, для них бесперебойно
молоко и без отказу пенициллиновые уколы.
Из соседней комнаты пела радиола, а из следующей -- металлически бубнил
телевизор.
-- Привилегия писателей -- допрашивать, -- кивал Иннокентий, сохраняя
всЈ тот же удачливый блеск в глазах, с каким он защищал Эпикура. -- Вроде
следователей. ВсЈ вопросы, вопросы, о преступлениях.
-- Мы ищем в человеке не преступления, а его достоинства, его светлые
черты.
-- Тогда ваша работа противоположна работе совести. Так ты, значит,
хочешь писать книгу о дипломатах? Галахов улыбнулся.
-- Хочешь-не хочешь -- не решается, Инк, так просто, как в новогодних
интервью. Но запастись заранее материалами... Не всякого дипломата
расспросишь. Спасибо, что ты -- родственник.
-- И твой выбор доказывает твою проницательность. Посторонний дипломат,
во-первых, наврЈт тебе с три короба. Ведь у нас есть, что скрывать. {94}
Они смотрели глаза в глаза.
-- Я понимаю. Но... этой стороны вашей деятельности... отражать не
придЈтся, так что она меня...
-- Ага. Значит, тебя интересует главным образом -- быт посольств, наш
рабочий день, ну там, как проходят приЈмы, вручение грамот...
-- Нет, глубже! И -- как преломляются в душе советского дипломата...
-- А-а, как преломляются... Ну, уже всЈ! Я понял. И до конца вечера я
тебе буду рассказывать. Только... объясни и ты мне сперва... Военную тему ты
что же -- бросил? исчерпал?
-- Исчерпать еЈ -- невозможно, -- покачал головой Галахов.
-- Да, вообще с этой войной вам подвезло. Коллизии, трагедии -- иначе
откуда б вы их брали?
Иннокентий смотрел весело.
По лбу писателя прошла забота. Он вздохнул:
-- Военная тема -- врезана в сердце моЈ.
-- Ну, ты же и создал в ней шедевры!
-- И, пожалуй, она для меня -- вечная. Я и до смерти буду к ней
возвращаться.
-- А может -- не надо?
-- Надо! Потому что война поднимает в душе человека...
-- В душе? -- я согласен! Но посмотри, во что вылилась ваша фронтовая и
военная литература. Высшие идеи: как занимать боевые позиции, как вести
огонь на уничтожение, "не забудем, не простим", приказ командира есть закон
для подчинЈнных. Но это гораздо лучше изложено в военных уставах. Да, ещЈ вы
показываете, как трудно беднягам полководцам водить рукой по карте.
Галахов омрачился. Полководцы были его излюбленные военные образы.
-- Ты говоришь о моЈм последнем романе?
-- Да нет, Николай! Но неужели художественная литература должна
повторять боевые уставы? или газеты? или лозунги? Например, Маяковский
считал за честь взять газетную выдержку эпиграфом к стиху. То есть, он
считал за честь не подняться выше газеты! Но зачем тогда и литература? Ведь
писатель -- это наставник других людей, {95} ведь так понималось всегда?
Свояки нечасто встречались, знали друг друга мало.
Галахов осторожно ответил:
-- То, что ты говоришь, справедливо лишь для буржуазного режима.
-- Ну, конечно, конечно, -- легко согласился Иннокентий. -- У нас
совсем другие законы... Но я не то хотел... -- Он вертнул кистью руки. --
Коля, ты поверь,
-- мне что-то симпатично в тебе... И поэтому я сейчас в особом
настроении спросить тебя... по-свойски... Ты -- задумывался?.. как ты сам
понимаешь своЈ место в русской литературе? Вот тебя можно уже издать в шести
томиках. Вот тебе тридцать семь лет, Пушкина в это время уже ухлопали. Тебе
не грозит такая опасность. Но всЈ равно, от этого вопроса ты не уйдЈшь --
кто ты? Какими идеями ты обогатил наш измученный век?.. Сверх, конечно, тех
неоспоримых, которые тебе даЈт социалистический реализм. Вообще, скажи мне,
Коля, -- уже не зубоскально, уже со страданием спрашивал Иннокентий, -- тебе
не бывает стыдно за наше поколение?
Переходящие складочки, как желвачки прошли по лбу Галахова, по щеке.
-- Ты... касаешься трудного места... -- ответил он, глядя в скатерть.
-- Какой же из русских писателей не примерял к себе втайне пушкинского
фрака?.. толстовской рубахи?.. -- Два раза он повернул свой карандашик
плашмя по скатерти и посмотрел на Иннокентия нескрывчивыми глазами. Ему тоже
захотелось сейчас высказать, чего в литераторских компаниях невозможно было.
-- Когда я был пацаном, в начале пятилеток, мне казалось -- я умру от
счастья, если увижу свою фамилию, напечатанную над стихотворением. И,
казалось, это уже и будет начало бессмертия... Но вот...
Огибая и отодвигая пустые стулья, к ним шла Дотнара.
-- Ини! Коля! Вы меня не прогоните? У вас не очень умный разговор?
Она совсем была здесь некстати.
Она подходила -- и вид еЈ, самая неизбежность еЈ в жизни Иннокентия --
вдруг напомнили ему всю ужасную истину, что его ждЈт, а этот званый вечер, и
эти за- {96} стольные перебросные шуточки -- всЈ пустота. Сердце его
сжалось. Горячей сухостью охватило горло.
А Дотти стояла и ждала ответа, поигрывая свободными концами
блузы-реглан. Через узкий меховой воротничок перепадали всЈ те же еЈ
свободные светлые локоны, за девять лет не переиначенные модными
подражаниями -- своЈ хорошее она умела сохранять. Она рдела вся, но может
быть от вишнЈвой блузы? И ещЈ чуть подЈргивалась еЈ верхняя губа -- это
оленье подЈргивание, так знакомое и так любимое им, -- когда слушала похвалу
или когда знала, что нравится. Но почему сейчас?..
Так долго она старалась подчЈркивать свою независимость от него,
особенность своих взглядов на жизнь. Что же переломилось в ней? -- или
предчувствие разлуки вошло в еЈ сердце? -- отчего такой покорной и ласковой
она стала? И это оленье подЈргивание губы...
Иннокентий не мог бы ей простить, да не задумывался прощать долгой
полосы непонимания, отчуждЈнности, измены. Он сознавал, что и не могла она
перемениться враз. Но эта еЈ покорность прошлась теплом по его сжатой душе,
и он за руку притянул жену сесть рядом -- движение, которого всю осень между
ними не было, невозможно было совсем.
И Дотти с чуткостью, гибкостью, послушностью сразу села рядом с мужем,
прильнула к нему ровно настолько, чтоб это оставалось приличным, но всем бы
было видно, как она любит мужа и как ей с ним хорошо. У Иннокентия
мелькнуло, правда, что для будущего Дотти было бы лучше не показывать этой
несуществующей близости. Однако, он мягко поглаживал еЈ руку в вишнЈвом
рукаве.
Белый костяной карандашик писателя лежал без дела.
Облокотясь о стол, Галахов смотрел мимо супругов в большое окно,
освещЈнное огнями Калужской заставы. Говорить откровенно о себе при бабах
было невозможно. Да и без баб вряд ли.
... Но вот... его стали печатать целыми поэмами; сотни театров страны,
перенимая у столичных, ставили его пьесы; девушки списывали и учили его
стихи; во время {97} войны центральные газеты охотно предоставляли ему
страницы, он испробовал силы и в очерке, и в новелле, и в критической
статье; наконец, вышел его роман. Он стал лауреат сталинской премии, и ещЈ
раз лауреат, и ещЈ раз лауреат. И что же? Странно: слава была, а бессмертия
не было.
Он сам не заметил, когда, чем обременил и приземлил птицу своего
бессмертия. Может быть, взмахи еЈ только и были в тех немногих стихах,
заучиваемых девушками. А его пьесы, его рассказы и его роман умерли у него
на глазах ещЈ прежде, чем автор дожил до тридцати семи лет.
Но почему обязательно гнаться за бессмертием? Большинство товарищей
Галахова ни за каким бессмертием не гналось, считая важней своЈ сегодняшнее
положение, при жизни. Шут с ним, с бессмертием, говорили они, не важней ли
влиять на течение жизни сейчас? И они влияли. Их книги служили народу,
издавались многон'ольными тиражами, фондами комплектования рассылались по
всем библиотекам, ещЈ проводились специальные месячники проталкивания.
Конечно, очень многой правды нельзя было написать. Но они утешали себя, что
когда-нибудь обстоятельства изменятся, они непременно вернутся ещЈ раз к
этим событиям, переосветят их истинно, переиздадут, исправят старые книги. А
сейчас следовало писать хоть ту четвЈртую, восьмую, шестнадцатую, ту, чЈрт
еЈ подери, тридцать вторую часть правды, которую разрешалось, хоть о
поцелуях и о природе -- хоть что-нибудь лучше, чем ничего.
Но угнетало Галахова, что всЈ трудней становилось писать каждую новую
хорошую страницу. Он заставлял себя работать по расписанию, он боролся с
зевотой, с ленивым мозгом, с отвлекающими мыслями, с прислушиванием, что
пришЈл, кажется, почтальон, пойти бы посмотреть газетки. Он следил, чтобы в
кабинете было проветрено и восемнадцать градусов Цельсия, чтобы стол был
чисто протЈрт -- иначе он никак не мог писать.
Начиная новую большую вещь, он вспыхивал, клялся себе и друзьям, что
теперь никому не уступит, что теперь-то напишет настоящую книгу. С
увлечением садился он за первые страницы. Но очень скоро замечал, что пи-
{98} шет не один -- что перед ним всплыл и все ясней маячит в воздухе образ
того, для кого он пишет, чьими глазами он невольно перечитывает каждый
только что написанный абзац. И этот Тот был не Читатель, брат, друг и
сверстник читатель, не критик вообще -- а почему-то всегда прославленный,
главный критик Ермилов.
Так и воображал себе Галахов Ермилова с расширенным подбородком,
лежащим на груди, как он прочтЈт эту новую вещь и разразится против него
огромной (уже бывало) статьЈй на целую полосу "Литературки". НазовЈт он
статью: "Из какой подворотни эти веяния?" или "Еще раз о некоторых модных
тенденциях на нашем испытанном пути". НачнЈт он еЈ не прямо, начнЈт с
каких-нибудь самых святых слов Белинского или Некрасова, с которыми только
злодей может не согласиться. И тут же осторожненько вывернет эти слова,
перенесЈт их совсем в другом смысле -- и выяснится, что Белинский или Герцен
горячо засвидетельствуют, что новая книга Галахова выявляет нам его как
фигуру антиобщественную, антигуманную, с шаткой философской основой.
И так абзац за абзацем стараясь угадать контраргументы Ермилова и
приноровиться к ним, Галахов быстро ослабевал выписывать углы, и книга сама
малодушно обкатывалась, ложилась податливыми кольцами. И, уже зайдя за
половину, видел Галахов, что книгу ему подменили, опять она не получилась...
-- А черты нашего дипломата? -- всЈ же досказал Иннокентий, но голосом
потерянным и с кислой кривой улыбкой, когда вот-вот растечЈтся лицо. -- Ты и
сам можешь их себе хорошо представить. Высокая идейность. Высокая
принципиальность. Беззаветная преданность нашему делу. Личная глубокая
привязанность к товарищу Сталину. Неукоснительное следование инструкциям из
Москвы. У некоторых сильное, у других -- слабоватое знание иностранных
языков. Ну, и еще -- большая привязанность к телесным удовольствиям. Потому
что, как говорят, жизнь даЈтся нам -- один только раз...

{99}