63. Зубр

Радович был давнишний и коренной неудачник: уже в тридцатые годы лекции
его отменялись, книги не печатались, и сверх всего еще терзали его болезни:
в грудной клетке он носил осколок колчаковского снаряда, пятнадцать лет у
него тянулась язва двенадцатиперстной, да много лет он каждое утро делал
себе мучительную процедуру промывания желудка через пищевод, без чего не мог
есть и жить.
Но знающая меру в своих щедротах и в своих преследованиях, судьба этими
самыми неудачами и спасла Радовича: заметное лицо в коминтерновских кругах,
он в самые критические годы уцелел из-за того, что не выползал из больниц.
За болезнями же перехоронился он и в прошлом году, когда всех сербов,
оставшихся в Союзе, или загоняли в антититовское движение или сажали в
тюрьму.
Понимая подозрительность своего положения, Радович сдерживался
чрезвычайным усилием, не давал себе говорить, не давал вводить себя в
фанатическое состояние спора, а пытался жить бледной жизнью инвалида.
И сейчас он сдержался с помощью табачного столика. Такой столик --
овальный, из чЈрного дерева, стоял в кабинете особо с гильзами, машинкой для
набивки гильз, набором трубок в штативе и перламутровой пепельницей. А около
столика стоял табачный же шкафик из карельской берЈзы с многочисленными
выдвижными ящичками, в каждом из которых жил особый сорт папирос, сигарет,
сигар, Табаков трубочных и даже нюхательных.
Молча слушая теперь рассказ Словуты о подробностях подготовки
бактериологической войны, об ужаснейших преступлениях японских офицеров
против человечности, -- Радович сладострастно разбирался и принюхивался к
содержимому табачных ящиков, не решаясь, на чЈм остановиться. Курить ему
было самоубийственно, курить ему категорически запрещалось всеми врачами, --
но так как ему запрещалось ещЈ и пить, и есть (сегодня за ужином он тоже
почти не ел) -- то обоняние и вкус {100} его были особенно изощрены к
оттенкам табака. Жизнь без курения казалась ему бескрылой, он частенько
кручивал газетные цыгарки из базарной махорки, которую предпочитал в своих
стеснЈнных денежных обстоятельствах. В Стерлитамаке во время эвакуации он
ходил к дедам на огороды, покупал лист, сам сушил и резал. В его холостом
досуге работа над табаком способствовала размышлениям.
Собственно, если бы Радович и встрял в разговор -- он не сказал бы
ничего ужасного, ибо и сам он думал недалеко от того, что государственно
необходимо было думать. Однако, непримиримая к малейшим отливам больше, чем
к противоположным цветам, сталинская партия тотчас бы срубила ему голову
именно за то малое, в чЈм он отличался.
Но благополучным образом он смолчал, и разговор перешЈл от японцев к
сравнительным качествам сигар, в которых Словута ничего не понимал и чуть не
лишился дыхания от неосторожной затяжки. Затем к тому, что нагрузка у
прокуроров с годами не только не уменьшается, но даже, при росте числа
прокуроров, увеличивается.
-- А что говорит статистика преступлений? -- спросил бесстрастно по
виду Радович, закованный в броню своей пергаментной кожи.
Статистика ничего не говорила: она была и нема, и невидима, и никто не
знал, жива ли она ещЈ.
Но Словута сказал:
-- Статистика говорит, что число преступлений у нас уменьшается.
Он не читал самой статистики, но читал, как в журнале выражались о ней.
И так же искренне добавил:
-- А всЈ-таки ещЈ порядочно. Наследие старого режима. Испорчен народ
очень. Испорчен буржуазной идеологией.
Три четверти шедших через суды выросли уже после семнадцатого года, но
Словуте это не приходило в голову: он нигде этого не читал.
Макарыгин тряхнул головой -- его ли в этом убеждают!
-- Когда Владимир Ильич говорил нам, что культур- {101} ная революция
будет гораздо трудней Октябрьской -- мы не могли себе представить! И вот
теперь мы понимаем, как далеко он предвидел.
У Макарыгина был тупой окат головы и оттопыренные уши.
Курили, дружно наполняя кабинет дымом.
Половину небольшого полированного письменного столика Макарыгина
занимал крупный чернильный прибор с изображением, чуть не в полметра
высотой, Спасской башни с часами и звездой. В двух массивных чернильницах
(как бы вышках кремлЈвской стены) было сухо: Макарыгину давно уже не
приходилось что-нибудь дома писать, ибо на всЈ хватало служебного времени, а
письма он писал авторучкой. В книжных рижских шкафах за стЈклами стояли
кодексы, своды законов, комплекты журнала "Советское государство и право" за
много лет, Большая советская энциклопедия старая (ошибочная, с врагами
народа), Большая советская энциклопедия новая (всЈ равно с врагами народа) и
Малая энциклопедия (тоже ошибочная и тоже с врагами народа).
Всего этого Макарыгин давно уже не открывал, так как, включая и ныне
действующий, но уже безнадЈжно отставший от жизни уголовный кодекс 1926
года, всЈ это было успешно заменено пачкою самых главных, в большинстве
своЈм секретных инструкций, известных ему каждая по своему номеру -- 083 или
005 дробь 2742. Инструкции эти, сосредоточившие в себе всю мудрость
судопроизводства, подшиты были в одной небольшой папке, хранимой у него на
работе. А здесь, в кабинете, книги держались не для чтения, а для почтения.
Литература же, которую Макарыгин единственно читал -- на ночь, а также в
поездах и санаториях, укрывалась в непрозрачном шкафу и была детективная.
Над столом прокурора висел большой портрет Сталина в форме
генералиссимуса, а на этажерке стоял маленький бюст Ленина.
Утробистый, выпирающий из своего мундира и переливающийся шеей через
стоячий воротник, Словута осмотрел кабинет и одобрил:
-- Хорошо живЈшь, Макарыгин!
-- Да где хорошо... Думаю в областные переводиться. {102}
-- В областные? -- прикинул Словута. Не мыслителя было у него лицо,
сильное челюстью и жиром, но главное ухватывал он легко. -- Да может и есть
смысл.
Смысл они понимали оба, а Радовичу знать не надо: областному прокурору
кроме зарплаты дают пакеты, а в Главной Военной до этого надо высоко
дослужиться.
-- А зять старший -- лауреат трижды?
-- Трижды, -- с гордостью отозвался прокурор.
-- А младший -- советник не первого ранга?
-- ЕщЈ пока второго.
-- Но боек, чЈрт, до посла дослужит! А самую младшую за кого выдавать
думаешь?
-- Да упрямая девка, Словута, уж выдавал еЈ -- не выдаЈтся.
-- Образованная? Инженера ищет? -- Словута, когда смеялся, отпыхивался
животом и всем корпусом. -- На восемьсот рубликов? Уж ты еЈ за чекиста, за
чекиста выдавай, надЈжное дело.
ЕщЈ б Макарыгин этого не знал! Он и свою-то жизнь считал неудачливой
из-за того, что не пробился в чекисты. Последний замызганный
оперуполномоченный в тЈмной дыре имеет больше силы и получает зарплату
побольше столичных видных прокуроров. Всю прокуратуру считают балаболкой,
кормить еЈ не за что. Это рана была, тайная рана Макарыгина, что ему не
удалось в чекисты...
-- Ну, спасибо, Макарыгин, что не забыл, не держи меня больше, ждут. А
ты, профессор, тоже бувай здоров, не болей.
-- Всего хорошего, товарищ генерал.
Радович встал попрощаться, но Словута не протянул ему руки. Радович
оскорблЈнным взглядом проводил круглую объЈмную спину гостя, которого
Макарыгин пошЈл довести до машины. И, оставшись один с книгами, тотчас
потянулся к ним. Проведя рукой вдоль полки, он после колебания вытянул один
из томиков и уже нЈс в кресло, да заметил на столе ещЈ книжечку в
пестроватом черно-красном переплЈте, прихватил и еЈ.
Но книга эта обожгла его неживые пергаментные руки. Это была только что
изданная (и сразу в миллионе экземпляров) новинка: "Тито -- главарь
предателей" какого-то Рено де-Жувенеля. {103}
За последнюю дюжину лет попадали в руки Радовича тьмы и тьмы книг
хамских, холопских, насквозь лживых, но, кажется, такой мерзотины он давно в
руках не держал. Опытным взглядом старого книжника пробегая страницы
новинки, он в две минуты выхватил себе -- кому и зачем такая книга
понадобилась, и что за гадина еЈ автор, и сколько новой жЈлчи поднимет она в
душах людей против безвинной Югославии. И после фразы, оставшейся у него в
глазах: "Нет нужды подробно останавливаться на мотивах, побудивших Ласло
Райка сознаться; раз он признался -- значит, был виноват", - Радович с
гадливостью положил книгу на прежнее место.
Конечно! Нет нужды подробно останавливаться на мотивах! Нет нужды
подробно останавливаться, как следователи и палачи били Райка, морили
голодом, бессонницей, а может быть, распростерши на полу, носком сапога
отщемляли ему половые органы (в Стерлитамаке старый арестант Абрамсон,
оказавшийся Радовичу с первых же слов тесно-близким, рассказывал ему о
приЈмчиках НКВД). Раз он признался -- значит, был виноват!.. -- summa
summarum сталинского правосудия!
Но слишком больным местом была Югославия, чтобы сейчас задевать еЈ в
разговоре с Петром. И когда тот вернулся, невольным любовным взглядом косясь
на новый орденок рядом с потускневшими прежними, Душан затаЈнно сидел в
кресле и читал том энциклопедии.
-- Не балуют прокуратуру орденами, -- вздохнул Макарыгин, -- к
тридцатилетию выдавали, а так редко кому.
Ему очень хотелось поговорить об орденах и почему сейчас получил именно
он, но Радович согнулся вдвое и читал.
Макарыгин вынул новую сигару и с размаху опустился на диван.
-- Ну, спасибо, Душан, ничего не ляпнул. Я боялся.
-- А что я мог ляпнуть? -- удивился Радович.
-- Что ляпнуть! -- обрезал сигару прокурор. -- Мало ли что! У тебя всЈ
куда-то выпирает. -- Закурил. -- Вон он про японцев рассказывал -- у тебя
губы дрожали.
Радович распрямился:
-- Потому что гнусная полицейская провокация, за {104} десять тысяч
километров пованивает!
-- Да ты с ума сошЈл, Душан! Ты -- при мне не смей так! Как ты можешь о
нашей партии...
-- Я не о партии! -- отгородился Радович. -- Я -- о Словутах. А почему
именно сейчас, в сорок девятом году, мы обнаружили японскую подготовку сорок
третьего года? Ведь они у нас четыре года уже в плену. А колорадского жука
нам сбрасывают американцы с самолЈтов? ВсЈ так и есть?
Оттопыренные уши Макарыгина покраснели:
-- А почему нет? А если что немного не так -- значит, государственная
политика требует.
Пергаментный Радович нервно залистал свой том.
Макарыгин молча курил. Зря он его приглашал, только позорился перед
Словутой. Все эти старые дружбы -- чепуха, лишь в воспоминаниях хороши.
Человек не может проявить даже простой гостевой вежливости, вникнуть, чему
хозяин рад, чем озабочен.
Макарыгин курил. Пришли на ум неприятные ссоры с младшей дочерью. За
последние месяцы если обедали втроЈм без гостей, то не отдых, не семейный
уют получался за столом, а собачья свалка. А на днях забивала гвоздь в туфле
и при этом пела какие-то бессмысленные слова, но мотив показался отцу
слишком знакомым. Он заметил, стараясь спокойнее:
-- Для такой работы, Клара, можно другую песню выбрать. А "Слезами
залит мир безбрежный" -- с этой песней люди умирали, шли на каторгу.
Она же из упрямства, или чЈрт знает из чего, ощетинилась:
-- Подумаешь, благодетели! На каторгу шли! И теперь идут!
Прокурор даже осел от наглости и неоправданности сравнения. То есть до
такой степени потерять всякое понимание исторической перспективы. Едва
сдерживаясь, чтобы только не ударить дочь, он вырвал у неЈ туфлю из рук и
хлопнул об пол:
-- Да как ты можешь сравнивать! Партию рабочего класса и фашистское
отребье?!..
Твердолобая, хоть кулаком еЈ в лоб, не заплачет!
Так и стояла, одной ногой в туфле, а другой в чулке на {105} паркете:
-- Брось ты, папа, декламировать! Какой ты рабочий класс? Ты два года
когда-то был рабочим, а тридцать лет уже прокурором! Ты -- рабочий, а в доме
молотка нет! Бытие определяет сознание, сами нас научили.
-- Да общественное бытие, дура! И сознание -- общественное!
-- Какое это -- общественное? У одних хоромы, у других -- сараи, у
одних -- автомобили, у других -- ботинки дырявые, так какое из них
общественное?
Отцу не хватало воздуха от извечной невозможности доступно и кратко
выразить глупым юным созданиям мудрость старшего поколения:
-- Ты вот глупа!.. Ты... ничего не понимаешь и не учишься!..
-- Ну, научи! Научи! На какие деньги ты живЈшь? За что тебе тысячи
платят, если ты ничего не создаЈшь?
И вот тут не нашЈлся прокурор; очень ясно -- а сразу не скажешь. Только
крикнул:
-- А тебе в твоЈм институте тысячу восемьсот -- за что?..
-- Душан, Душан, -- размягчЈнно вздохнул Макарыгин. -- Что мне с
дочерью делать?
Лицу Макарыгина большие отставленные уши были как крылья сфинксу.
Странно выглядело на этом лице растерянное выражение.
-- Как это могло случиться, Душан? Когда мы гнали Колчака -- могли мы
думать, что такая будет нам благодарность от детей?.. Ведь если приходится
им с трибуны в чЈм-нибудь поклясться перед партией, они, сукины дети, эту
клятву такой скороговоркой бормочут, будто им стыдно.
Он рассказал сцену с туфлей.
-- Как я правильно должен был ей ответить, а?
Радович достал из кармана грязноватый кусок замши и протирал им стЈкла
очков. Когда-то всЈ это Макарыгин знал, но до чего же стал дремуч.
-- Надо было ответить?.. Накопленный труд. Образование, специальность
-- накопленный труд, за них платят больше. -- Надел очки. И посмотрел на
прокурора решительно: -- Но вообще, девчЈнка права! Нас об этом пре- {106}
дупреждали.
-- Кто-о? -- изумился прокурор.
-- Надо уметь учиться и у врагов! -- Душан поднял руку с сухим перстом.
-- "Слезами залит мир безбрежный"? А ты получаешь многие тысячи? А уборщица
двести пятьдесят рублей?
Одна щека Макарыгина задЈргалась отдельно. Зол стал Душан, из зависти,
что у самого ничего нет.
-- Ты -- обезумел в своей пещере! Ты утратил связь с реальной жизнью!
Ты так и пропадЈшь! Что же мне -- идти завтра и просить, чтобы мне платили
двести пятьдесят? А как я буду жить? Да меня выгонят как сумасшедшего! Ведь
другие-то не откажутся!
Душан показал рукой на бюст Ленина:
-- А как Ильич в гражданскую войну отказывался от сливочного масла? От
белого хлеба? Его не считали сумасшедшим?
Слеза послышалась в голосе Душана.
Макарыгин защитился распяленной ладонью:
-- Тш-ш-ш! И ты поверил? Ленин без сливочного масла не сидел, не
беспокойся. Вообще в Кремле уже тогда была неплохая столовая.
Радович поднялся и отсиженною ногой хромнул к полочке, схватил рамку с
фотографией молодой женщины в кожанке с маузером:
-- А Лена со Шляпниковым не была заодно, не помнишь? А рабочая
оппозиция что говорила, не помнишь?
-- Поставь! -- приказал побледневший Макарыгин. -- Памяти еЈ не шевели!
Зубр! Зубр!
-- Нет, я не зубр! Я хочу ленинской чистоты! -- Радович снизил голос.
-- У нас ничего не пишут. В Югославии -- рабочий контроль на производстве.
Там...
Макарыгин неприязненно усмехнулся.
-- Конечно, ты -- серб, сербу трудно быть объективным. Я понимаю и
прощаю. Но...
Но -- дальше была грань. Радович погас, смолк, съЈжился снова в
маленького пергаментного человечка.
-- Договаривай, договаривай, зубр! -- враждебно требовал Макарыгин. --
Значит, полуфашистский режим в Югославии -- это и есть социализм? А у нас
значит -- перерождение? Старые словечки! Мы их давно слышали, {107} только
уж на том свете те, кто их произносил. Тебе осталось ещЈ сказать, что в
схватке с капиталистическим миром мы обречены на гибель. Да?
-- Нет! Нет! -- убеждЈнный и озарЈнный лучами провидения, снова
всплеснулся Радович. -- Этому не бывать! Капиталистический мир разъедается
несравненно худшими противоречиями! И, как гениально предсказывал Владимир
Ильич, я твердо верю: мы скоро будем свидетелями вооружЈнного столкновения
за рынки сбыта между СоединЈнными Штатами и Англией!