64. Первыми вступали в города

А в большой комнате танцевали под радиолу, нового типа, как мебель.
Пластинок у Макарыгиных был целый шкафик: и записи речей Отца и Друга с его
растягиваниями, мычанием и акцентом (как во всех благонастроенных домах они
тут были, но, как все нормальные люди, Макарыгины их никогда не слушали); и
песни "О самом родном и любимом", о самолетах, которые "первым делом", а
"девушки потом" (но слушать их здесь было бы так же неприлично, как в
дворянских гостиных всерьез рассказывать о библейских чудесах). Заводились
же на радиоле сегодня пластинки импортные, не поступающие в общую продажу,
не исполняемые по радио, и были среди них даже эмигрантские с Лещенкой.
Мебель не давала простору сразу всем парам, и танцевали посменно. Среди
молодЈжи были кларины бывшие сокурсницы; и один сокурсник, который после
института работал теперь на заглушке иностранных радиопередач; та девушка,
родственница прокурора, из-за которой был тут Щагов; племянник прокурорши,
лейтенант внутренней службы, которого за зелЈный кант все звали
пограничником (а была их рота расквартирована при Белорусском вокзале и
поставляла наряды для проверки документов в поездах и на случай необходимых
арестов в пути); и особенно выделялся государственный молодой человек уже с
колодочкой ордена Ленина чуть небрежно, наискосок, без самого ордена, с
приглаженны- {108} ми, уже редкими волосами.
Этому молодому человеку было года двадцать четыре, но он старался себя
вести по крайней мере на тридцать, очень сдержанно шевелил руками и с
достоинством подбирал нижнюю губу. Это был один из ценимых референтов в
секретариате президиума Верховного Совета, основная работа его была --
предварительная подготовка текстов речей депутатов Верховного Совета на
будущих сессиях. Эту работу молодой человек находил очень скучной, но
положение много обещало. Даже заполучить его на этот вечер было удачей
Алевтины Никаноровны, женить же на Кларе -- недостижимая мечта.
Для этого молодого человека единственно интересное на сегодняшнем
вечере составляло присутствие Галахова и его жены. Во время танцев он уже
третий раз приглашал Динэру, всю в импортном чЈрном шЈлке "лакэ", только
алебастровые руки вырывались ниже локтя из этой лакированной блестящей как
бы кожи. Испытывая лестность внимания такой знаменитой женщины, референт с
повышенной значительностью ухаживал за ней, и также после танца старался
оставаться с нею.
А она увидела в углу дивана одинокого Саунькина-Голованова, не умевшего
ни танцевать, ни свободно держаться где-нибудь кроме своей редакции и
решительно направилась к этой квадратной голове поверх квадратного туловища.
Референт скользил за нею.
-- Э-рик! -- с весЈлым вызовом подняла она алебастровую руку. -- А
почему я вас не видела на премьере "Девятьсот Девятнадцатого"?
-- Был вчера, -- оживился Голованов. И с охотой подвинулся к боковинке
прямоугольного дивана, хоть и без того сидел на краю.
Села Динэра. Опустился референт.
Да уклониться от спора с Динэрой было и невозможно, ещЈ хорошо, если
она возражать давала. Это о ней ходила эпиграмма по литературной Москве:

Мне потому приятно с вами помолчать,
Что вымолвить вы слова не дадите.

Динэра, не связанная никаким литературным постом и никакой партийной
должностью, смело (но в рамках) на- {109} падала на драматургов, сценаристов
и режиссЈров, не щадя даже своего мужа. Смелость еЈ суждений, сочетаясь со
смелостью туалетов и смелостью всем известной биографии, очень к ней шла и
приятно оживляла пресные суждения тех, чья мысль подчинена их литературной
службе. Нападала она и на литературную критику вообще и на статьи Эрнста
Голованова в частности, Голованов же с выдержкой не уставал разъяснять
Динэре еЈ анархические ошибки и мелкобуржуазные вывихи. Эту шутливую
враждебность-близость с Динэрой он охотно длил ещЈ потому, что самого его
литературная судьба зависела от Галахова.
-- Вспомните, -- с налЈтом мечтательности откинулась Динэра, но спинка
озеркаленного дивана очень уж была пряма и неудобна, -- у того же
Вишневского в "Оптимистической" этот хор из двух моряков -- "не слишком ли
много крови в трагедии?" -- "не больше, чем у Шекспира" -- ведь это же
остро, какая выдумка! И вот опять идЈшь на пьесу Вишневского, и ждЈшь! А тут
что же? Конечно, реалистическая вещь, впечатляющий образ Вождя, но и, но
и... всЈ?
-- Как? -- огорчился референт. -- Вам мало? Я не помню, где ещЈ такой
трогательный образ Иосифа Виссарионовича. Многие плакали в зале.
-- У меня у самой слезы стояли! -- осадила его Динэра. -- Я не об этом.
И продолжала Голованову: -- Но в пьесе почти нет имЈн! Участвуют: безличные
три секретаря парторганизаций, семь командиров, четыре комиссара -- протокол
какой-то! И опять эти примелькавшиеся матросы-"братишки", кочующие от
Белоцерковского к ЛавренЈву, от ЛавренЈва к Вишневскому, от Вишневского к
Соболеву -- Динэра так и качала головой от фамилии к фамилии с зажмуренными
глазами, -- заранее знаешь, кто хороший, кто плохой и чем кончится...
-- А почему это вам не нравится? -- изумился Голованов. При деловом
разговоре он очень оживлялся, в его лице появлялось нанюхивающее выражение,
и он шЈл по верному следу. -- Зачем вам непременно внешняя ложная
занимательность? А в жизни? Разве в жизни отцы наши сомневались, чем
кончится гражданская вой- {110} на? Или мы разве сомневались, чем кончится
Отечественная, даже когда враг был в московских пригородах?
-- Или драматург разве сомневается, как будет принята его пьеса?
Объясните, Эрик, почему никогда не проваливаются наши премьеры? Этого страха
-- провала премьеры, почему нет над драматургами? Честное слово, я
когда-нибудь не сдержусь, заложу два пальца в рот, да как засвищу!!
Она мило показала, как это сделает, хотя ясно было, что свиста не
получится.
-- Объясняю! -- не только не смущался Голованов, но всЈ увереннее идя
по следу. -- Пьесы у нас никогда не проваливаются и не могут провалиться,
потому что между драматургом и публикой наличествует единство как в плане
художественном, так и в плане общего мироощущения...
Это уже стало скучно. Референт поправил свой палево-голубой галстук
один раз, другой раз -- и поднялся от них. Одна из клариных сокурсниц,
худощавенькая приятная девушка весь вечер откровенно не сводила с него глаз,
и он решил теперь потанцевать с ней. Им достался тустеп. А после него одна
из девочек-башкирок стала разносить мороженое. Референт отвЈл девушку в
углубление балконной двери, куда были задвинуты два кресла, усадил там,
похвалил, как она танцует.
Она готовно улыбалась ему и порывалась к чему-то.
Государственный молодой человек не первый раз встречал женскую
доступность, но ещЈ не успела она ему надоесть. Вот и этой девушке только
надо назначить, когда и куда придти. Он оглядел еЈ нервную шею, ещЈ не
высокую грудь, и, пользуясь тем, что занавеси частью скрывали их от комнаты,
благосклонно застиг еЈ руку на колене.
Девушка взволнованно заговорила:
-- Виталий Евгеньевич! Это такой счастливый случай -- встретить вас
здесь! Не сердитесь, что я осмеливаюсь нарушить ваш досуг. Но в приЈмной
Верховного Совета я никак не могла к вам попасть. -- (Виталий снял свою руку
с руки девушки.) -- У вас в секретариате уже полгода находится лагерная
актировка моего отца, он разбит в лагере параличом, и моЈ прошение о его
помиловании. - {111} (Виталий беззащитно откинулся в кресле и ложечкой
сверлил шарик мороженого. Девушка же забыла о своЈм, неловко задела ложечку,
та кувыркнулась, поставила пятно на еЈ платьи и упала к балконной двери, где
и осталась лежать.) -- У него отнята вся правая сторона! ЕщЈ удар -- и он
умрЈт. Он -- обречЈнный человек, зачем вам теперь его заключение?
Губы референта перекривились.
-- Знаете, это... нетактично с вашей стороны -- обращаться ко мне
здесь. Наш служебный коммутатор -- не секрет, позвоните, я назначу вам
приЈм. Впрочем, отец ваш по какой статье? По пятьдесят восьмой?
-- Нет, нет, что вы! -- с облегчением воскликнула девушка. -- Неужели
бы я посмела вас просить, если б он был политический? Он по закону от
Седьмого Августа!
-- ВсЈ равно и для седьмого августа актировка отменена.
-- Но ведь это ужасно! Он умрЈт в лагере! Зачем держать в тюрьме
обречЈнного на смерть?
Референт посмотрел на девушку в полные глаза.
-- Если мы будем так рассуждать -- что же тогда останется от
законодательства? -- Он усмехнулся. -- Ведь он осуждЈн по суду! Вдумайтесь!
Так что значит -- "умрЈт в лагере"? Кому-то надо умирать и в лагере. И если
подошла пора умирать, так не всЈ ли равно, где умирать?
Он встал с досадой и отошЈл.
За остеклЈнной балконной дверью сновала Калужская застава -- фары,
тормозные сигналы, красный, жЈлтый и зелЈный светофор под падающим, падающим
снегом.
Нетактичная девушка подняла ложечку, поставила чашку, тихо пересекла
комнату, не замеченная Кларой, ни хозяйкой, прошла столовую, где собирался
чай и торты, оделась в коридоре и ушла.
А навстречу, пропустив помрачЈнную девушку, из столовой вышли Галахов,
Иннокентий и Дотнара. Голованов, оживлЈнный Динэрою, с вернувшейся
находчивостью остановил своего покровителя:
-- Николай Аркадьевич! Halt! Признайтесь! -- в самой-рассамой глубине
души ведь вы не писатель, а кто?.. -- (Это было как повторение вопроса
Иннокентия, и Гала- {112} хов смутился.) -- Солдат!
-- Конечно, солдат! -- мужественно улыбнулся Галахов.
И сощурился, как смотрят вдаль. Ни от каких дней писательской славы не
осталось в его сердце столько гордости и, главное, такого ощущения чистоты,
как ото дня, когда его чЈрт понЈс с нежалимою головой добираться до штаба
полуотрезанного батальона -- и попасть под артиллерийский шквал и под минный
обстрел, и потом в блиндажике, растрясЈнном бомбЈжкою, поздно вечером
обедать из одного котелка вчетвером с батальонным штабом -- и чувствовать
себя с этими обгорелыми вояками на равной ноге.
-- Так разрешите вам представить моего фронтового друга капитана
Щагова!
Щагов стоял прямой, не унижая себя выражением неравного почтения. Он
приятно выпил -- столько, что подошвы уже не ощущали всей тяжести своего
давления на пол. И как пол стал более податлив, так податливее, приЈмистее
стала ощущаться и вся тЈплая светлая действительность, и это закоренелое
богатство, изостланное и уставленное вокруг, в которое он с занывающими
ранами, с сухотою желудка вошЈл ещЈ пока разведчиком, но которое обещало
стать и его будущим.
Щагов уже стыдился своих скромных орденишек в этом обществе, где
безусый пацан небрежно наискосок носил планку ордена Ленина. Напротив,
знаменитый писатель при виде боевых орденов Щагова, медалей и двух нашивок
ранений с размаху ударил рукой в рукопожатие:
-- Майор Галахов! -- улыбнулся он. -- Где воевали? Ну, сядем,
расскажите.
И они уселись на ковровой тахте, потеснив Иннокентия и Дотти. Хотели
усадить тут же и Эрнста, но он сделал знак и исчез. Действительно, встреча
фронтовиков не могла же произойти насухую! Щагов рассказал, что с
Головановым они подружились в Польше в один сумасшедший денЈк пятого
сентября сорок четвЈртого года, когда наши с ходу вырвались к Нареву и
заскочили за Нарев, чуть не на брЈвнах переправлялись, зная, что в первый
день легко, а потом и зубами не возьмЈшь. ПЈрли нахально сквозь немцев в
узком километровом коридорчике, а немцы лез- {113} ли перекусить коридор, и
с севера сунули триста танков, а с юга двести.
Едва начались фронтовые воспоминания, Щагов потерял тот язык, на
котором он ежедневно разговаривал в университете, Галахов же -- язык
редакций и секций, а тем более -- тот взвешенный нарочитый авторский язык,
которым пишутся книги. На вытертых и закруглЈнных этих языках не было
возможности передать сочное дымное фронтовое бытие. И даже после десятого
слова им очень вознадобились ругательства, не мыслимые здесь.
Тут появился Голованов с тремя рюмками и бутылкой недопитого коньяка.
Он пододвинул стул, чтобы видеть обоих, и в руках стал им разливать.
-- За солдатскую дружбу! -- произнЈс Галахов, щурясь.
-- За тех, кто не вернулся! -- поднял Щагов.
Выпили. Пустая бутылка пошла за тахту.
Новое опьянение добавилось к старому. Голованов свернул рассказ в свою
сторону: как в этот памятный день он, новоиспеченный военный корреспондент,
за два месяца до того окончивший университет, впервые ехал на передовую, и
как на попутном грузовичке (а грузовичок тот вЈз Щагову противотанковые
мины) проскочил под немецкими миномЈтами из Длугоседло в Кабат коридорчиком
до того узким, что " северные" немцы жахали минами в расположение немцев "
южных", и как раз в том же месте в тот же день один наш генерал возвращался
из отпуска с семьЈй на фронт -- и на виллисе занЈсся к немцам. Так и пропал.
Иннокентий прислушивался и спросил об ощущении страха смерти.
Разогнанный Голованов поспешил сказать, что в такие отчаянные минуты смерть
не страшна, о ней забываешь. Щагов поднял бровь, поправил:
-- Смерть не страшна, пока тебя не трахнет. Я ничего не боялся, пока не
испытал. Попал под хорошую бомбЈжку -- стал бояться бомбЈжки, и только еЈ.
Контузило артналЈтом -- стал бояться артналЈтов. А вообще; "не бойся пули,
которая свистит", раз ты еЈ слышишь -- значит, она уже не в тебя. Той
единственной пули, которая тебя убьЈт -- ты не услышишь. Выходит, что смерть
как бы тебя не касается: ты есть -- еЈ нет, она придЈт - {114} тебя уже не
будет.
На радиоле завели "Вернись ко мне, малютка!"
Для Галахова воспоминания Щагова и Голованова были безынтересны -- и
потому, что он не был свидетелем той операции, не знал Длугоседло и Кабата;
и потому, что он был не из мелких корреспондентов, как Голованов, а из
корреспондентов стратегических. Бои представлялись ему не вокруг одного
изгнившего дощаного мостика или разбитой водокачки, но в широком обхвате, в
генеральско-маршальском понимании их целесообразности.
И Галахов сбил разговор:
-- Да. Война-война! Мы попадаем на неЈ нелепыми горожанами, а
возвращаемся с бронзовыми сердцами... Эрик! А у вас на участке "песню
фронтовых корреспондентов" пели?
-- Ну, как же!
-- Нэра! Нэра! -- позвал Галахов. -- Иди сюда!
"Фронтовую корреспондентскую" -- споЈм, помогай! Динэра подошла,
тряхнула головой:
-- Извольте, друзья! Извольте! Я и сама фронтовичка!
Радиолу выключили, и они запели втроЈм, недостаток музыкальности
искупая искренностью:

От Москвы до Бреста
Нет на фронте места...

Стягивались слушать их. МолодЈжь с любопытством глазела на
знаменитость, которую не каждый день увидишь.

От ветров и водки
Хрипли наши глотки,
Но мы скажем тем, кто упрекнЈт...

Едва началась эта песня, Щагов, сохраняя всЈ ту же улыбку, внутренне
охолодел, и ему стало стыдно перед теми, кого здесь, конечно, не было, кто
глотали днепровскую волну ещЈ в Сорок Первом и грызли новгородскую хвойку в
Сорок Втором. Эти сочинители мало знали тот фронт, который обратили теперь в
святыню. Даже смелейшие из корреспондентов всЈ равно от строевиков
отличались так же непереходимо, как пашущий землю граф от {115}
мужика-пахаря: они не были уставом и приказом связаны с боевым порядком, и
потому никто не возбранял им и не поставил бы в измену испуг, спасение
собственной жизни, бегство с плацдарма. Отсюда зияла пропасть между
психологией строевика, чьи ноги вросли в землю передовой, которому не деться
никуда, а может быть тут и погибнуть, -- и корреспондента с крылышками,
который через два дня поспеет на свою московскую квартиру. Да ещЈ: откуда у
них столько водки, что даже хрипли глотки? Из пайка командарма? Солдату
перед наступлением дают двести, сто пятьдесят...

Там, где мы бывали,
Нам танков не давали,
РепортЈр погибнет -- не беда,
И на "эмке" драной
С кобурой нагана
Первыми вступали в города!

Это "первыми вступали в города" были -- два-три анекдота, когда, плохо
разбираясь в топографической карте, корреспонденты по хорошей дороге (по
плохой "эмка" не шла) заскакивали в "ничей" город и, как ошпаренные,
вырывались оттуда назад.
А Иннокентий, со свешенною головою, слушал и понимал песню ещЈ
по-своему. Войны он не знал совсем, но знал положение наших корреспондентов.
Наш корреспондент совсем не был тем беднягою-репортЈром, каким изображался в
этом стихе. Он не терял работы, опоздав с сенсацией. Наш корреспондент, едва
только показывал свою книжечку, уже был принимаем как важный начальник, как
имеющий право давать установки. Он мог добыть сведения верные, а мог и
неверные, мог сообщить их в газету вовремя или с опозданием, -- карьера его
зависела не от этого, а от правильного мировоззрения. Имея же правильное
мировоззрение, корреспондент не имел большой нужды и лезть на такой плацдарм
или в такое пекло: свою корреспонденцию он мог написать и в тылу.
Дотти охватом кисти обмыкала руку мужа и тихо сидела рядом, не
претендуя ни говорить, ни понимать умные вещи -- самое приятное из еЈ
поведений. Она только хотела сидеть послушною женой, и чтобы видели все, как
{116} они живут хорошо.
Не знала она, как скоро будут еЈ трепать, как стращать -- всЈ равно,
возьмут ли Иннокентия тут, или он вырвется и останется там.
Пока она заботилась только о себе, была груба, властна, стремилась
сокрушить, навязать свои низкие суждения -- Иннокентий думал: и хорошо,
пусть пострадает, пусть образуется, ей полезно.
Но вот вернулась мягкость еЈ -- и защемила к ней жалость. Недоумение.
Да всЈ щемило, всЈ не мило, и с этого глупого вечера пора была уходить
-- если б дома не ждало ещЈ худшее.
Из полутЈмной комнаты, от маленького телевизора со сбивчивым
искривлЈнным изображением, кой-как наладив его для желающих, Клара вышла в
большую комнату и стала в дверях.
Она изумилась, как хорошо, ладком сидят Иннокентий с Нарой, и ещЈ раз
поняла, что неисследимы и некасаемы все тайны замужества.
Этому вечеру, устроенному, по сути, для неЈ одной, она нисколько не
оказалась рада, но ранена им, сбита. Она металась всех встретить и занять --
а сама пустела. Ничто не было ей забавно, никто из гостей интересен. И новое
платье из матово-зелЈного креп-сатена с блестящими резными накладками на
воротнике, груди и запястьях, может быть так же мало ей шло, как все
прежние.
Навязанное и принятое знакомство с этим квадратненьким критиком, без
ласки, без нежности, не давало никакого ощущения подлинности, даже
противоестественное что-то. Полчаса он букой просидел на диване, полчаса
по-пустому проспорил с Динэрой, потом пил с фронтовиками, -- у Клары не было
порыва захватить его, увлечь, оттащить.
А между тем пришла еЈ последняя пора, и именно нынешняя, только сейчас.
Наступило еЈ предельное созревание, и если сейчас упустить, то дальше будет
старее, хуже или ничего.
И неужели это сегодня утром? -- сегодня утром! и в той же самой Москве!
-- был такой захватывающий разговор, восторженный взгляд голубоглазого
мальчика, душу переворачивающий поцелуй -- и клятва ждать? Это {117} сегодня
-- она три часа плела корзиночку на Јлку?..
То не было на земле. То не было во плоти. То четверть века не могло
овеществиться. То -- приснилось.