68. Критерий Спиридона

Над их головами ступени деревянной лестницы гудели и поскрипывали от
переступов и шарканья ног. Иногда просыпался сверху истолченный прах и крохи
мусора, но ни Спиридон, ни Нержин почти их не замечали.
Они сидели на неметенном полу в своих нечистых, давно заношенных, с
задубившимися задами парашютных синих комбинезонах, охватив колени руками.
Сидеть так, не подмостясь чурками, было не очень удобно, их малость
запрокидывало, -- оттого плечами и спинами они упирались в косо идущие
доски, снизу пришитые к лестнице. Глаза же их смотрели прямо вперед, но тоже
упирались -- в облупленную боковую стену уборной.
Нержин, как всегда, когда нужно было что-то осознать, обнять мыслью,
часто курил -- и издавленные окурки складывал рядком у полусгнившего
плинтуса, от которого вверх до лестницы шЈл треугольник белЈной, но грязной
стены. Спиридон же, хотя и получал, как все, папиросы "беломорканал", ещЈ
раз своей обложкой напоминавшие ему о гиблой работе в гиблом краю, где едва
не сложил он костей, -- твердо не курил, подчиняясь запрету германских
врачей, вернувших ему три десятых зрения одним глазом, вернувших свет.
К немецким врачам Спиридон сберЈг благодарность и почтение. Они ему,
уже безнадЈжно слепому, вгоняли большую иглу в хребет, долго держали под
повязками с мазью на глазах, потом сняли повязки в полутЈмной {142} комнате
и велели -- "смотри!" И мир забрезжил! При свете тусклого ночника,
казавшегося Спиридону ярким солнцем, он одним глазом различил тЈмный очерк
головы своего спасителя и, припав, поцеловал его руку.
Нержин вообразил себе всегда сосредоточенное, а в этот миг смягчЈнное
лицо глазного доктора с Рейна. Врач смотрел на освобождЈнного от повязок
рыжего дикаря из восточных степей, чей тЈплый голос, чья благодарность
взахлЈб говорили, что дикарь этот, возможно, был предназначен к лучшей жизни
и не по своей вине стал таким.
А поступок был с точки зрения немцев хуже, чем дикарский.
Уже после конца войны Спиридон со всей семьЈй жил в американском лагере
перемещЈнных лиц. И повстречался с ним односельчанин, сват, ещЈ иначе
"сват-сучка" за какие-то дела при сколачивании колхоза. С этим сватом-сучкой
они вместе ехали до Слуцка, а в Германии их раскидали. И вот теперь надо
было благополучно встречу обмыть, и другого ничего не было -- принЈс сват
бутылку спирту. Спирт был непробованный, и надпись немецкая не прочтена --
зато бесплатно им достался. Что ж, и осмотрительный, недоверчивый,
избегнувший тысячи опасностей Спиридон тоже ведь был не защищЈн от русского
авося -- ладно, откупоривай, сват! Чкнул Спиридон полный стакан, а остальное
в одномашку допил сват-сучка. Спасибо, хоть сыновей при том не было, а то б
и им по стопочке досталось. Проснувшись после полудня, Спиридон испугался
ранней темноты в комнате, высунулся в окно, но света было мало и там, и он
долго не мог понять, как это у американского штаба через улицу и у часового
верхней половины не было, а нижняя была. Он ещЈ хотел скрыть беду от Марфы,
но к вечеру пелена полной слепоты застлала и нижнюю часть его глаз.
А сват-сучка умер.
После первой операции глазные врачи сказали: год прожить в покое, потом
сделают ещЈ одну, левый будет видеть совсем, а правый -- наполовину. Они это
точно обещали, и надо было бы дождаться, но...
-- Наши-то врали, стервы -- в обои ухи не уберЈшь. {143}
И колхозов больше нет, и всЈ вам прощается, братья и сестры вас ждут,
колокола звонят -- хоть американские ботинки скидать, босиком сюдою бечь.
Нет! Это не помещалось в голове.
-- Данилыч! -- выразительно отговаривал Нержин, будто не поздно было
ещЈ и передумать. -- Да ведь не сам ли ты говорил... насчЈт лебеды? Кой тебя
леший за загривок тянул? Неужели ты мог поверить?
ВсЈ окруженье глаз Спиридона -- и веки, и виски, и подглазья, были
мелко-морщинисты. Он усмехнулся:
-- Я-то?.. Я, Глеба, верно знал, что залямчат. Уж я у американцев
разлакомился, по воле бы сюда не поехал.
-- Так люди на чЈм ловились? -- ехали сюда к семье. А у тебя вся семья
под мышками, кто ж тебя в Советский Союз манил?
Вздохнул Спиридон:
-- Марфе Устиновне я сразу сказал: девка, озеро в рот сулят, а из
поганой лужи лакнуть ещЈ дадут ли?.. Она мне, голову так легонько
потрепавши: парень-парень, были б твои глазоньки, а там рассмотрим. Давай
вторую операцию ждать. Ну, а у детей всех трЈх -- нетерпЈжка, дух загорелся:
тятя! маманя! да домой! да на родину! Да что ж у нас в России глазных врачей
нет? Да мы немцев разбили, так кто раненых лечил?! ЕщЈ получше наши врачи!
Русскую, мол, школу им кончать надо, старшенький у меня двух классов только
и не доучился. Дочка Вера из слез не выхлюпывается -- вы хотите, чтоб я за
немца замуж пошла? Мало было ей на Рейне русских, всЈ кажется девке, что
самого главного жениха она здесь упускает... Эх, чешу в голове, детки-детки,
врачи-то у нас в России есть, да житьЈ там убойное, у батьки уже по шее
полозом тЈрто, куды рвЈтесь? Нет, видать, обо всЈ обжечься надо -- самому.
Так, не Спиридона первого, погубили его дети. Короткие жЈсткие усы его,
рыжие с проседью, подрагивали при воспоминании:
-- Листовкам ихним я на грош не верил, и что от тюрьмы-терпихи мне не
уйтить -- знал. Но так думал, что всЈ вину на меня опрокинут, дети --
причЈм? Меня посадят -- дети нехай живут. Но заразы эти по-своему рассудили
-- и мою голову взяли и ихние. {144}
На пограничной станции мужчин и женщин сразу разделяли и дальше гнали в
отдельных эшелонах. Семья Егоровых всю войну продержалась вместе, а теперь
развалилась. Никто не спрашивал, брянский ты или саратовский. Жену с дочерью
безо всякого суда сослали в Пермскую область, где дочь теперь работала в
лесхозе на бензопиле. Спиридона же с сыновьями спроворили за колючку, судили
и за измену Родине влепили и сыновьям, как батьке, по десятке. С младшим
сыном Спиридон попал в соликамский лагерь и хоть там ещЈ попестовал его два
года. А другого сына зашвырнули на Колыму.
Таков был дом. Таковы были жених дочери и школа сыновей.
От волнений следствия, потом от лагерного недоедания (он ещЈ сыну
отдавал ежедЈн своих полпайки) не только не просветлялись очи Спиридона, но
и меркло последнее левое. Средь той огрызаловки волчьей на глухой лесной
подкомандировке просить врачей вернуть зрение было почти то, что молиться о
вознесении живым на небо. Не только лечить глаза Спиридона, но и судить,
можно ли в Москве их вылечить, -- не лагерной было серой больничке.
Сжав ладонями голову, размышлял Нержин над загадкой своего приятеля. Не
сверху вниз и не снизу вверх смотрел он на этого мужика, пристигнутого
событиями, -- а касаясь плечом плеча и глазами вровень. Все беседы их уже
давно и чем дальше, тем острей, толкали Нержина к одному вопросу. Вся ткань
жизни Спиридона вела к этому вопросу. И, кажется, сегодня наступила пора
этот вопрос задать.
Сложная жизнь Спиридона, его непрестанные переходы от одной борющейся
стороны к другой -- не было ли это больше, чем простое самосохранение? Не
сходилось ли это как-то с толстовской истиной, что в мире нет правых и нет
виноватых?.. Что узлов мировой истории не распутать самоуверенным мечом? Не
являла ли себя в этих почти инстинктивных поступках рыжего мужика -- мировая
система философского скептицизма?..
Социальный эксперимент, предпринятый Нержиным, обещал дать сегодня
здесь под лестницей неожиданный и блестящий результат! {145}
-- Тошную я, Глеба, -- говорил между тем Спиридон и намозоленной
заскорблой ладонью с силой протЈр по небритой щеке, как будто хотел ссадить
с неЈ кожу. -- Ведь четыре месяца из дому писем не было, а?
-- Ты ж сказал -- у Змея письмо?
Спиридон посмотрел укоризненно (глаза его были пригашены, но никогда не
казались остеклевшими, как у слепых от рождения, и оттого выражение их
бывало понятно):
-- После четырЈх-то месяцев? Что могЈт быть в том письме?
-- Как получишь завтра -- прийди, прочту.
-- Да уж вбежки к тебе.
-- Может, на почте какое пропало? Может, кумовья замотали? Не волнуйся,
Данилыч, зря.
-- Чего -- зря, как сердце скомит? За Веру боюся. Двадцать один год
девке, без отца, без братьев, и мать не рядом.
Этой Веры Егоровой Нержин видел фотографию, сделанную прошлой весной.
Крупная девушка, налитая, с большими доверчивыми глазами. Сквозь всю мировую
войну отец пронЈс еЈ и выхранил. Ручной гранатой он спас еЈ в минских лесах
от злых людей, добивавшихся еЈ, пятнадцатилетнюю, изнасилить. Но что он мог
сделать теперь из тюрьмы?
Нержин представил себе непродЈрный пермский лес; пулемЈтную стрельбу
бензопил; отвратительный рЈв тракторов, трелюющих стволы; грузовики,
зарывшиеся задом в болота и поднявшие к небу радиаторы как бы с мольбой;
обозлЈнных чЈрных трактористов, разучившихся отличать мат от простого слова
-- и среди них девушку в спецовке, в брюках, дразняще выделяющих еЈ женские
стати. Она спит с ними у костров; никто, проходя, не упускает случая еЈ
облапать. Конечно не зря ноет сердце у Спиридона.
Но утешения звучали бы жалко-бесполезно. А лучше и его отвлечь и для
себя утвердить в нЈм, что искал: перетяжку, противовес учЈным своим друзьям.
Не услышит ли Глеб сейчас, здесь, народное сермяжное обоснование
скептицизма, и сам тогда, может быть, утвердится на нЈм?
Положив руку на плечо Спиридона, а спиной по-преж- {146} нему упираясь
в косую подшивку лестницы, Нержин с затруднением, издалека, начал
высказывать свой вопрос:
-- Давно хочу тебя спросить, Спиридон Данилыч, пойми меня верно. Вот
слушаю, слушаю я про твои скитания. Крученая у тебя жизнь, да ведь наверно,
не у одного тебя, у многих... у многих. ВсЈ чего-то ты метался, пятого угла
искал -- ведь неспроста?.. Вернее, как ты думаешь -- с каким... -- он чуть
не сказал "критерием" -- ... с меркой какой мы должны понимать жизнь? Ну,
например, разве есть люди на земле, которые нарочно хотят злого? Так и
думают: сделаю-ка я людям зло? Дай-ка я их прижму, чтоб им житья не было?
Вряд ли, а? Вот ты говоришь -- сеяли рожь, а выросла лебеда. Так всЈ-таки,
сеяли-то -- рожь, или думали, что рожь? Может быть, люди-то все хотят
доброго -- думают, что доброго хотят, но все не безгрешны, не без ошибок, а
кто и вовсе оголтелый -- и вот причиняют друг другу столько зла. Убедят
себя, что они хорошо делают, а на самом деле выходит худо.
Наверно, не очень ясно он выражался. Спиридон косовато, хмуро смотрел,
ожидая подвоха, что ли.
-- А теперь если ты, скажем, явно ошибаешься, а я хочу тебя поправить,
говорю тебе об этом словами, а ты меня не слушаешь, даже рот мне затыкаешь,
в тюрьму меня пихаешь -- так что мне делать? Палкой тебя по голове? Так
хорошо если я прав, а если мне это только кажется, если я только в голову
себе вбил, что я прав? Да ведь если я тебя сшибу и на твоЈ место сяду, да
"но! но!", а не тянет оно -- так и я трупов нахлестан)? Ну, одним словом,
так: если нельзя быть уверенным, что ты всегда прав -- так вмешиваться можно
или нет? И в каждой войне нам кажется -- мы правы, а тем кажется -- они
правы. Это мыслимо разве -- человеку на земле разобраться: кто прав? кто
виноват? Кто это может сказать?
-- Да я тебе скажу! -- с готовностью отозвался просветлевший Спиридон,
с такой готовностью, будто спрашивали его, какой дежурняк заступит дежурить
с утра. -- Я тебе скажу: волкодав -- прав, а людоед -- нет!
-- Как-как-как? -- задохнулся Нержин от простоты и силы решения.
-- Вот так, -- с жестокой уверенностью повторил {147} Спиридон, весь
обернувшись к Нержину: -- Волкодав прав, а людоед -- нет.
И, приклонившись, горячо дохнул из-под усов в лицо Нержину:
-- Если бы мне, Глеба, сказали сейчас: вот летит такой самолЈт, на ем
бомба атомная. Хочешь, тебя тут как собаку похоронит под лестницей, и семью
твою перекроет, и ещЈ мильЈн людей, но с вами -- Отца Усатого и всЈ
заведение их с корнем, чтоб не было больше, чтоб не страдал народ по
лагерях, по колхозах, по лесхозах? -- Спиридон напрягся, подпирая крутыми
плечами уже словно падающую на него лестницу, и вместе с ней крышу, и всю
Москву. -- Я, Глеба, поверишь? нет больше терпежу! терпежу -- не осталось! я
бы сказал, -- он вывернул голову к самолЈту: -- А ну! ну! кидай! рушь!!
Лицо Спиридона было перекажено усталостью и мукой. На красноватые
нижние веки из невидящих глаз наплыло по слезе.