73. Кольцо обид

Дверь в столовую из спальни была непритворена, и ясно раздался один
полновесный удар, в каких-то вторичных отзвуках не сразу погасший в стенных
часах.
Половина какого это часа, Адаму Ройтману хотелось взглянуть на ручные,
дружески тикавшие на тумбочке, но он боялся вспышкой света потревожить жену.
Жена спала частью на боку, частью ничком, лицом уткнувшись в плечо мужа.
Они были женаты уже пятый год, но даже в полусознании он чувствовал в
себе разлитие нежности оттого, что она рядом, что она как-нибудь смешно
спит, грея меж его ног свои маленькие вечно мЈрзнущие ступни.
Адам только что проснулся от нескладного сна. Хотел {175} заснуть, но
успели вспомниться последние вечерние новости, потом неприятности по работе,
затолпились мысли, мысли, глаза размежились -- установилась та ночная
чЈткость, при которой бесполезно пытаться уснуть.
Шум, топот и передвигание мебели, с вечера долго слышные над головой, в
квартире Макарыгиных, давно уже стихли.
Там, где занавеси не сходились, из окна проступало слабое сероватое
свечение ночи.
В ночном белье, плашмя, лишЈнный сна, Адам Вениаминович Ройтман не
чувствовал той твЈрдости положения и того подъЈма над людьми, которые
сообщались ему днЈм погонами майора МГБ и значком лауреата сталинской
премии. Он лежал навзничь и, как всякий простой смертный, ощущал, что мир
многолюден, жесток и что жить в нЈм -- нелегко.
Вечером, когда у Макарыгиных кипело веселье, к Ройтману зашЈл один
давнишний друг его, тоже еврей. ПришЈл он без жены, озабоченный, и
рассказывал о новых притеснениях, ограничениях, снятиях с работы и даже
высылках.
Это не было ново. Это началось ещЈ прошлой весной, началось сперва в
театральной критике и выглядело как невинная расшифровка еврейских фамилий в
скобках. Потом переползло в литературу. В одной газетке-сплетнице,
газетЈнке-потаскухе, занятой чем угодно, кроме своего прямого дела --
литературы, кто-то шепнул ядовитое словцо -- космополит. И слово было
найдено! Прекрасное гордое слово, объединявшее мир, слово, которым венчали
гениев самой широкой души -- Данте, ГЈте, Байрона, -- это слово в газетЈнке
слиняло, сморщилось, зашипело и стало значить -- жид.
А потом поползло дальше, стыдливо стало прятаться в папках за закрытыми
дверьми.
А теперь холодное преддыхание достигло уже и технических кругов.
Ройтман, неуклонно и с блеском шедший к славе, ощутил, как пошатнулось его
положение именно за последний месяц.
Да неужели изменяет память? Ведь в революцию и ещЈ долго после неЈ
слово "еврей" было куда благонадЈжнее, чем "русский". Русского ещЈ проверяли
дальше {176} - а кто были родители? а на какие доходы жили до семнадцатого
года? Еврея не надо было проверять: евреи все были за революцию.
И вот... бич гонителя израильтян незаметно, скрываясь за
второстепенными лицами, принимал Иосиф Сталин.
Когда группу людей травят за то, что они были раньше притеснителями,
или членами касты, или за их политические взгляды, или за круг знакомств, --
всегда есть разумное (или псевдо-разумное?) обоснование. Всегда знаешь, что
ты сам выбрал свой жребий, что ты мог и не быть в этой группе. Но --
национальность?..
(Внутренний ночной собеседник тут возразил Ройтману: но
соцпроисхождения тоже не выбирали? А за него гнали.)
Нет, главная обида для Ройтмана в том, что ты от души хочешь быть
своим, таким, как все, -- а тебя не хотят, отталкивают, говорят: ты --
чужой. Ты -- неприкаянный. Ты -- жид.
Очень неторопливо, с большим достоинством, стенные часы в столовой
стали бить, но, отбив четыре, смолкли. Ройтман ждал пятого удара и
обрадовался, что только четыре. ЕщЈ успеет заснуть.
Он пошевелился. Жена хмыкнула во сне, перекатилась на другой бок, но и
спиной инстинктивно прижалась к мужу.
И тихо-тихо спал сын в столовой. Никогда не вскрикнет, не позовЈт.
ТрЈхлетний умненький сын был гордостью молодых родителей. Адам
Вениаминович с восхищением рассказывал о его нравах и проделках даже
заключЈнным в Акустической, по обычной нечувствительности счастливых людей
не понимая, что им, лишЈнным отцовства, это больно. (Да это была тема
удобная -- сближающая, а вместе с тем нейтральная.) Сын бойко тараторил, но
произношение его не установилось, он подражал днЈм -- матери (она была
волжанка и окала), а вечером отцу, пришедшему с работы (Адам же не только
картавил, но имел в произношении досадные недостатки).
Как это бывает в жизни, если уж приходит счастье, то оно не знает
краЈв. Любовь и женитьба, потом рождение сына пришли к Ройтману вместе с
концом войны и {177} со сталинской премией. Впрочем, и войну он провЈл
безбедно: в тихой Башкирии на высоком пайке НКВД Ройтман и его нынешние
приятели по Марфинскому институту конструировали первую систему телефонной
шифрации. Сейчас та система кажется примитивной, тогда же они стали за неЈ
лауреатами.
Как горячо они делали еЈ! Куда девался теперь тот порыв, те поиски, те
взлЈты?
С проницательностью тЈмного ночного бдения, когда неотвлекаемое зрение
обращается вовнутрь, Ройтман вдруг понял сейчас -- чего не хватало ему
последние годы. Наверное, того не хватало, что делал он теперь всЈ -- не
сам.
Ройтман даже не заметил, когда и как он с роли творца сполз на роль
начальника над творцами...
Как обожжЈнный, он отнял руку от жены, подмостил подушку повыше.
Да, да, да! это заманчиво, легко! -- в субботу вечером, уезжая домой на
полтора суток, когда сам уже охвачен ощущением домашнего уюта и воскресных
семейных планов, -- сказать: "Валентин Мартыныч! Так вы завтра продумаете,
как нам устранить нелинейные искажения? Лев Григорьевич! Вы завтра пробежите
эту статью из "Proceedings"? Тезисно основные мысли набросаете?" В
понедельник утром, освежЈнный, он возвращается на работу -- на столе у него,
как в сказке, лежит по-русски резюме статьи из "Proceedings", а Прянчиков
докладывает, как устранить нелинейные искажения, или даже уже устранил их за
воскресенье.
Очень удобно!..
И заключЈнные не обижаются на Ройтмана, больше того -- любят. Потому
что держится он не как тюремщик их, а как просто хороший человек.
Но творчество, радость блеснувших догадок и горечь непредвиденных
поражений -- ушли от него!
Высвободясь от одеяла, он сел в кровати, руками охватил колени,
поставил на них подбородок.
Чем же он был занят все эти годы? Интригами. Борьбой за первенство в
институте. С группой друзей они делали всЈ, чтоб опорочить и столкнуть
Яконова, считая, что он заслоняет их своей маститостью, апломбом и получит
{178} сталинскую премию единолично. Пользуясь, что у Яконова подточенное
прошлое, и поэтому в партию его не принимают, как он ни бьЈтся, "молодые"
вели атаку через партийные собрания: ставили там его отчЈт, потом просили
его уйти, или тут же, при нЈм ("голосуют только члены партии") обсуждали и
выносили резолюцию. И всегда Яконов по партийным резолюциям оказывался
виноват. Ройтману минутами даже было жалко его. Но не было другого выхода.
И как всЈ враждебно обернулось! В своей травле Яконова "молодые" и
думать забыли, что среди них пятерых -- четыре еврея. Сейчас Яконов не
устаЈт с каждой трибуны напоминать, что космополитизм -- злейший враг
социалистического отечества.
Вчера, после министерского гнева, в роковой день Марфинского института,
заключЈнный Маркушев бросил мысль о слиянии систем клиппера и вокодера.
Скорей всего это была чушь, но еЈ можно было изобразить перед начальством
как коренную реформу -- и Яконов распорядился немедленно перетаскивать
стойку вокодера в СемЈрку и туда же перевести Прянчикова. Ройтман кинулся в
присутствии Селивановского возражать, спорить, но Яконов снисходительно, как
слишком горячего друга, похлопал Ройтмана по плечу:
-- Адам Вениаминович! Не заставляйте замминистра подумать, что свои
личные интересы вы ставите выше интересов Отдела Спецтехники.
В этом и был трагизм теперешней обстановки: били по морде -- и нельзя
было плакать! Душили средь бела дня -- и требовали, чтобы ты аплодировал
стоя!
Пробило сразу пять -- он не слышал половины.
Спать не только не хотелось -- уже и кровать начинала стеснять.
Очень осторожно, нога за ногой, Адам соскользнул с кровати, сунул ноги
в туфли. Беззвучно обойдя стоявший на дороге стул, он подошЈл к окну и
больше расклонил шЈлковые занавески.
О-о, сколько снегу нападало!
Прямо через двор был самый дальний запущенный угол Нескучного Сада --
овраг и крутые склоны его в снегу, поросшие торжественными убелЈнными
соснами. И {179} вдоль оконных переплЈтов извне тоже прилегли к стеклу
пушистые снежные откосики.
Но снегопад уже почти перешЈл.
Коленям было горячевато от подоконных радиаторов.
И ещЈ почему он не успевал в науке за последние годы: его задЈргали
заседаниями, бумажками. Каждый понедельник -- политучЈба, каждую пятницу --
техучЈба, два раза в месяц -- партсобрания, два раза -- заседания партбюро,
да ещЈ на два-три вечера в месяц вызывают в министерство, раз в месяц
специальное совещание о бдительности, ежемесячно составляй план научной
работы, ежемесячно посылай отчЈт о ней, раз в три месяца пиши зачем-то
характеристики на всех заключЈнных (работы -- на полный день). И ещЈ каждые
полчаса подчинЈнные подходят с накладными -- любой конденсаторишка величиной
с ириску, каждый метр провода и каждая радиолампа должны получить визу
начальника лаборатории, иначе их не выдадут со склада.
Ах, бросить бы всю эту волокиту и всю эту борьбу за первенство! --
посидеть бы самому над схемами, подержать в руках паяльник, да в зеленоватом
окошке электронного осциллографа поймать свою заветную кривую -- будешь
тогда беззаботно распевать "Буги-Вуги", как Прянчиков. В тридцать один год
какое бы это счастье! -- не чувствовать на себе гнетущих эполет, забыть о
внешней солидности, быть себе как мальчишка -- что-то строить, что-то
фантазировать.
Он сказал себе -- "как мальчишка" -- и по капризу памяти вспомнил себя
мальчишкой: с безжалостной ясностью в ночном мозгу всплыл глубоко забытый,
много лет не вспоминавшийся эпизод.
Двенадцатилетний Адам в пионерском галстуке, благородно-оскорблЈнный, с
дрожью в голосе стоял перед общешкольным пионерским собранием и обвинял, и
требовал изгнать из юных пионеров и из советской школы -- агента классового
врага. До него выступали Митька Штительман, Мишка Люксембург, и все они
изобличали соученика своего Олега Рождественского в антисемитизме, в
посещении церкви, в чуждом классовом происхождении, и бросали на подсудимого
трясущегося мальчика уничтожающие взоры. {180}
Кончались двадцатые годы, мальчики ещЈ жили политикой, стенгазетами,
самоуправлениями, диспутами. Город был южный, евреев было с половину группы.
Хотя были мальчики сыновьями юристов, зубных врачей, а то и мелких
торговцев, -- все себя остервенело-убеждЈнно считали пролетариями. А этот
избегал всяких речей о политике, как-то немо подпевал хоровому
"Интернационалу", явно нехотя вступил в пионеры. Мальчики-энтузиасты давно
подозревали в нЈм контрреволюционера. Следили за ним, ловили. Происхождения
доказать не могли. Но однажды Олег попался, сказал: "Каждый человек имеет
право говорить всЈ, что он думает". -- "Как -- всЈ? -- подскочил к нему
Штительман. -- Вот Никола меня "жидовской мордой" назвал -- так и это тоже
можно?"
Из того и начато было на Олега дело! Нашлись друзья-доносчики, Шурик
Буриков и Шурик Ворожбит, кто видели, как виновник входил с матерью в
церковь и как он приходил в школу с крестиком на шее. Начались собрания,
заседания учкома, группкома, пионерские сборы, линейки -- и всюду выступали
двенадцатилетние робеспьеры и клеймили перед ученической массой пособника
антисемитов и проводника религиозного опиума, который две недели уже не ел
от страха, скрывал дома, что исключЈн из пионеров и скоро будет исключЈн из
школы.
Адам Ройтман не был там заводилой, его втянули -- но даже и сейчас
мерзким стыдом залились его щЈки.
Кольцо обид! кольцо обид! И нет из него выхода, как нет выхода из тяжбы
с Яконовым.
С кого начинать исправлять мир? С других? Или с себя?..
В голове уже наросла та тяжесть, а в груди -- та опустошЈнность,
которые нужны, чтоб уснуть.
Он пошЈл и тихо лЈг под одеяло. Пока не пробило шесть, надо непременно
заснуть.
С утра -- нажимать с фоноскопией! Громадный козырь! В случае успеха это
предприятие может разростись в отдельный научно-исследова...

{181}