75. Четыре гвоздя

Удрученные, расходились на работу зэки.
Даже те из них, кто сидел давно, -- и те были ошеломлены жестокостью
новой меры. Жестокость здесь была двойная. Одна -- что сохранить тонкую
живительную ниточку связи с родными отныне можно было только ценой
полицейского доноса на них. А ведь многим из них на воле еще удавалось
скрыть, что они имеют родственников за решеткой -- и только это обеспечивало
им работу и жилье. Вторая жестокость была -- что отвергались
незарегистрированные жены и дети, отвергались братья, сестры, а тем паче
двоюродные. Но после войны, ее бомбежек, эвакуации, голода -- иных
родственников у многих зэков и не осталось. А так как к аресту не дают
приготовиться, к нему не исповедуешься, не причащаешься, не кончаешь своих
расчетов с жизнью -- то многие оставили на воле верных подруг, но без
грязного штампа ЗАГСа в паспорте. И вот такие подруги теперь объявлялись
чужими...
Внутри просторного Железного Занавеса, объявшего страну по периметру,
опускался вокруг Марфина ещЈ один -- тесный, глухой, стальной.
Даже у самых заклятых энтузиастов казЈнной работы опустились руки. По
звонку выходили долго, толпились в коридорах, курили, разговаривали. Садясь
же за свои рабочие столы, опять курили и опять разговаривали, и главный
занимавший всех вопрос был: неужели в центральной картотеке МГБ до сих пор
не собраны и не систематизированы сведения обо всех родственниках зэков?
Новички и наивные почитали ГБ всемогущей, всезнающей и без нужды в этом
перечне-доносе. Но старые тЈртые зэки солидно качали головами: они
объясняли, что госбезопасность -- такой же громадный бестолковый механизм,
как вся наша государственная машина; что картотека родственников у ГБ в
беспорядке; что за кожаными чЈрными дверьми отделы кадров и спецотделы "не
ловят мышей" (им хватает казЈнного приварка), не {191} выбирают данных из
бесчисленных анкет; что тюремные канцелярии не делают своевременных и нужных
выборок из книг свиданий и передач; что, таким образом, список
родственников, требуемый Климентьевым и Мышиным, есть самый верный
смертельный удар, который ты можешь нанести своим родным.
Так разговаривали зэки -- и работать никто не хотел.
Но как раз в это утро начиналась последняя неделя года, в которую, по
замыслу институтского начальства, надо было совершить героический рывок,
чтобы выполнить годовой план 1949 года и план декабря, а также разработать и
принять годовой план 1950 года, квартальный план января-марта и отдельно
план января и ещЈ план первой декады января. ВсЈ, что было здесь бумага, --
предстояло свершить самому начальству. ВсЈ, что было здесь работа, --
предстояло исполнить заключЈнным. Поэтому энтузиазм заключЈнных был сегодня
особенно важен.
Командованию институтскому совершенно была неизвестна разрушительная
утренняя анонсация тюремного командования, произведенная в соответствии со
своим годовым планом.
Никто бы не мог обвинить министерство госбезопасности в евангельском
образе жизни! Но одна евангельская черта в нЈм была: правая рука его не
знала, что делала левая.
Майор Ройтман, на лице которого, освежЈнном после бритья, не осталось
следа ночных сомнений, как раз для информации о планах и собрал на
производственное совещание всех зэков и всех вольных Акустической
лаборатории. У Ройтмана были негритянски-оттопыренные губы на продолговатом
умном лице. На худой груди Ройтмана, поверх широковатой гимнастЈрки, как-то
особенно некстати висела ненужная ему портупея. Он хотел храбриться сам и
подбодрять подчинЈнных, но дыхание развала уже проникло под своды комнаты:
середина еЈ пустынно сиротела без унесенной стойки вокодера; не было
Прянчикова, жемчужины акустической короны; не было Рубина, запершегося со
Смолосидовым на третьем этаже; наконец, и сам Ройтман торопился поскорее
здесь кончить и идти туда. {192}
А из вольняшек не было Симочки, опять дежурившей с обеда взамен
кого-то. Хоть не было еЈ! хоть это одно облегчало сейчас Нержина! -- не
объясняться с нею знаками и записками.
В кружке совещания Нержин сидел, откинувшись на податливую пружинящую
спинку своего стула и поставив ноги на нижний обруч другого стула. Смотрел
он по большей части в окно.
За окнами поднялся западный и, видимо, сырой ветер. От него
посвинцовело облачное небо, стал рыхлеть и сжиматься нападавший снег.
Наступала ещЈ одна бессмысленная гнилая оттепель.
Нержин сидел невыспанный, обвислый, с резкими при сером свете
морщинами. Он испытывал знакомое многим арестантам чувство утра
понедельника, когда, кажется, нет сил двигаться и жить.
Что значат свидания раз в год! Вот только вчера было свидание.
Казалось: самое срочное, самое необходимое всЈ высказано надолго вперЈд! И
уже сегодня...?
Когда теперь это скажешь ей? Написать? Но как об этом напишешь? Можно
ли сообщить твоЈ место работы?.. После вчерашнего и так ясно: нельзя.
Объяснить: так как не могу сообщить о тебе сведений, то переписку надо
оборвать? Но адрес на конверте и будет доносом!
Не написать совсем ничего? Но что она станет думать? ЕщЈ вчера я
улыбался -- а сегодня замолчу навеки?
Ощущение тисков не каких-то поэтически-переносных, а громадных
слесарных с насеченными губами, с прожерлиной для зажимания человеческой
шеи, ощущение сходящихся на туловище тисков спирало дыхание.
Невозможно было найти выход! Плохо было -- всЈ.
Воспитанный близорукий Ройтман мягкими глазами смотрел сквозь
очки-анастигматы и голосом не начальническим, а с оттенком усталости и
мольбы говорил о планах, о планах, о планах.
Однако сеял он -- на камне.
Тесно окружЈнный стульями, столами, без воздуха и без движения, зажатый
слесарными челюстями, Нержин сидел внешне подавленный, с уроненными углами
губ. Суженные глаза его были безразлично уставлены на тЈмный {193} забор, на
вышку с попкой, торчащую прямо против его окна.
Но за лицом его, безобидно неподвижным, метался гнев.
Пройдут годы, и все эти люди, кто вместе с ним слышал сегодняшнее
утреннее объявление, все эти люди, сейчас омрачЈнные, негодующие, упавшие ли
духом, клокочущие от ярости -- одни лягут в могилы, другие смягчатся,
отсыреют, третьи всЈ забудут, отрекутся, облегчЈнно затопчут своЈ тюремное
прошлое, четвЈртые вывернут и даже скажут, что это было разумно, а не
безжалостно, -- и, может быть, никто из них не соберЈтся напомнить
сегодняшним палачам, что они делали с человеческим сердцем!
Крута гора да обминчива, лиха беда да избывчива.
Это поразительное свойство людей -- забывать! Забывать, о чЈм клялись в
Семнадцатом. Забывать, что обещали в Двадцать Восьмом. Что ни год --
отуплЈнно, покорно спускаться со ступеньки на ступеньку -- ив гордости, и в
свободе, и в одежде, и в пище, -- и от этого ещЈ короче становится память и
смирней желание забиться в ямку, в расщелинку, в трещинку -- и как-нибудь
там прожить.
Но тем сильнее за всех за них Нержин чувствовал свой долг и своЈ
призвание. Он знал в себе дотошную способность никогда не сбиться, никогда
не остыть, никогда не забыть.
И за всЈ, за всЈ, за всЈ, за пыточные следствия, за умирающих лагерных
доходяг и за сегодняшнее утреннее объявление -- четыре гвоздя их памяти!
Четыре гвоздя их вранью, в ладони и в голени -- и пусть висит и смердит,
пока Солнце погаснет, пока жизнь окоченеет на планете Земля.
И если больше никого не найдЈтся -- эти четыре гвоздя Нержин вколотит
сам.
Нет, зажатому в слесарных тисках -- не до скептической улыбки Пиррона.
Уши Нержина слышали, хотя и не слушали, что говорил Ройтман. Только
когда тот стал повторять "соцобязательства", "соцобязательства", Глеб
дрогнул от гадливости. С планами он как-то примирился. Планы он со- {194}
ставлял с изворотливостью. Он норовил, чтобы десяток увесистых пунктов
годового плана не таили за собою большой работы: чтобы работа была или уже
частично сделана, или не требовала усилий, или мираж. Но всякий раз после
того, как отлично выструганный и отфугованный им план представлялся на
утверждение, утверждался и считался пределом его возможностей -- тут же, в
противоречие с этим признанным пределом и в издевательство над чувствами
политзаключЈнного, Нержину всякий месяц предлагали выдвинуть добавочно к
плану собственное же встречное научное социалистическое обязательство.
Вслед Ройтману выступил один вольный, потом один зэк. Адам Вениаминович
спросил:
-- А что скажете вы, Глеб Викентьич?
Четыре гвоздя!! -- что мог сказать им Нержин?
Он не вздрогнул при вопросе. Он не выронил из тЈмного лона мозга
затаЈнно зажатых железных гвоздей. На их звериную беспощадность -- и
хитрость должна быть звериной! Словно только и ждав этого вызова, Нержин с
готовностью встал, изображая на лице простодушный интерес:
-- План за сорок девятый год артикуляционной группой по всем
показателям полностью выполнен досрочно. Сейчас я занят математической
разработкой теоретико-вероятностных основ фразово-вопросной артикуляции,
которую и планирую закончить к марту, что даст возможность
научно-обоснованно артикулировать на фразах. Кроме того, в первом квартале,
даже в случае отсутствия Льва Григорьича, я разверну приборно-объективную и
описательно-субъективную классификацию человеческих голосов.
-- Да-да-да, голосов! Это очень важно! -- перебил Ройтман, отвечая
своим замыслам фоноскопии.
Строгая бледность лица Нержина под распавшимися волосами говорила о
жизни мученика науки, науки артикуляции.
-- И соревнование надо оживить, верно, это поможет,
-- убеждЈнно заключил он. -- Социалистические обязательства мы тоже
дадим, к первому января. Я считаю, что наш долг работать в наступающем году
больше и лучше, {195} чем в истекшем. -- (А в истекшем он ничего не делал.)
Выступили ещЈ двое зэков. И хотя естественнее всего было бы им
открыться перед Ройтманом и перед собранием, что не могут они думать о
планах, а руки их не могут шевельнуться к работе, потому что сегодня у них
отнят последний призрак семьи, -- но не этого ждало начальство, настроенное
на трудовой рывок. И даже выскажи кто-нибудь это, -- растерялся бы и
обиженно заморгал Ройтман, -- но собрание всЈ равно пошло бы тем же
начертанным путЈм.
Оно закрылось -- и Ройтман через одну ступеньку молодо побежал на
третий этаж и постучался в совсекретную комнату к Рубину.
Там уже пламенели догадки. Магнитные ленты сравнивались.