76. Любимая профессия

Оперчекистская часть на объекте Марфино подразделялась на майора Мышина
-- тюремного кума, и майора Шикина -- производственного кума. Вращаясь в
разных ведомствах и получая зарплату из разных касс, они не соперничали друг
с другом. Но и сотрудничать им мешала какая-то леность: кабинеты их были в
разных зданиях и на разных этажах; по телефону об оперчекистских делах не
разговаривают; будучи же в равных чинах, каждый почитал обидным идти первому
как бы кланяться. Так они и работали, один над ночными душами, другой -- над
дневными, месяцами не встречаясь друг с другом, хотя в поквартальных отчетах
и планах каждый писал о необходимости тесной увязки всей оперативной работы
на объекте Марфино.
Как-то читая "Правду", майор Шикин задумался над заголовком статьи
"Любимая профессия". (Статья была об агитаторе, который больше всего на
свете любил разъяснять что-нибудь другим: рабочим -- важность повышения
производительности, солдатам -- необходимость жертвовать собой, избирателям
-- правильность политики блока коммунистов и беспартийных.) Шикину понра-
{196} вилось это выражение. Он заключил, что и сам, кажется, не ошибся в
жизни: ни к какой другой профессии его отроду не тянуло; он любил свою, и
она его любила.
В своЈ время Шикин кончил училище ГПУ, позже -- курсы
усовершенствования следователей, но на работе собственно следовательской
состоял мало, поэтому не мог назвать себя следователем. Он работал
оперативником в транспортном ГПУ; он был особонаблюдающим от НКВД за
враждебными избирательными бюллетенями при тайных выборах в Верховный Совет;
во время войны был начальником армейского отделения военной цензуры; потом
был в комиссии по репатриации, потом в проверочно-фильтрационном лагере,
потом специнструктором по высылке греков с Кубани в Казахстан и наконец --
оперуполномоченным в исследовательском институте Марфино. Все эти занятия
охватывались единым словом: оперчекист.
Оперчекизм и был подлинно любимой профессией Шикина. Да и кто из его
сотоварищей не любил еЈ!
Эта профессия была неопасна: во всякой операции обеспечивался перевес
сил: двое и трое вооружЈнных оперчекистов против одного безоружного,
непредупреждЈнного, иногда только что проснувшегося врага.
Затем, она высоко оплачивалась, давала права на лучшие закрытые
распределители, на лучшие квартиры, конфискованные у осуждЈнных, на пенсии
выше, чем у военных, и на первоклассные санатории.
Она не изматывала сил: в ней не было норм выработки. Правда, друзья
рассказывали Шикину, что в тридцать седьмом и сорок пятом году следователи
тянули, как лошади, но сам Шикин не попадал в такой круговорот и не очень
верил. В добрую пору можно было месяцами дремать за письменным столом. Общий
стиль работы МВД-МГБ был -- неторопливость. К естественной неторопливости
всякого сытого человека добавлялась ещЈ неторопливость по инструкциям, чтобы
лучше воздействовать на психику заключЈнного и добиться от него показаний --
медленная зачинка карандашей, подбор перьев, выбор бумаги, терпеливая запись
всяких протокольных ненужностей и установочных данных. Эта проникающая
неторопливость работы очень здорово отзывалась {197} на нервах чекистов и
вела к долголетию работников.
Не менее дорог был Шикину и сам порядок оперчекистской работы. Вся она,
по сути, состояла из учЈта в голом виде, пронизывающего учЈта (и тем
выражала характернейшую черту социализма). Ни один разговор не кончался
попросту как разговор, а обязательно завершался написанием доноса, или
подписанием протокола, или расписки о недаче ложных показаний, о
неразглашении, о невыезде, об осведомлении, о вручении. Требовалось именно
то терпеливое внимание, именно та аккуратность, которые отличали характер
Шикина, чтобы не создать в этих бумажках хаоса, а распределить их, подшить и
всегда найти любую. (Сам Шикин, как офицер, не мог производить физической
работы подшития бумаг, и это делала приглашаемая из общего секретариата
особая засекреченная девица, долговязая и подслеповатая.)
А больше всего была приятна оперчекистская работа Шикину тем, что она
давала власть над людьми, сознание всемогущества, в глазах же людей окружала
своих работников загадочностью.
Шикину лестно было то почтение, та даже робость, которые он встречал к
себе со стороны сослуживцев -- тоже чекистов, но не оперчекистов. Все они --
и инженер-полковник Яконов, по первому требованию Шикина должны были давать
ему отчЈт о своей деятельности, Шикин же не отчитывался ни перед кем из них.
Когда он, темнолицый, с седеющим короткостриженным Јжиком, с большим
портфелем подмышкой, поднимался по коврам широкой лестницы, и
девушки-лейтенантки МГБ застенчиво сторонились его даже на просторе этой
лестницы, спеша первыми поздороваться, -- Шикин гордо ощущал свою ценность и
особенность.
Если бы Шикину сказали -- но ему никогда этого никто не говорил, -- что
он якобы заслужил к себе ненависть, что он -- мучитель других людей, -- он
бы непритворно возмутился. Никогда мучение людей не составляло для него
удовольствия или цели. Правда, вообще такие люди бывают, он видел их в
театре, в кино, это садисты, страстные любители пыток, в них нет ничего
человеческого, но это всегда или белогвардейцы, или фашисты. Шикин же только
выполнял свой долг, и единст- {198} венная цель его была -- чтобы никто
ничего вредного не делал и ни о чЈм вредном не думал.
Однажды на главной лестнице шарашки, по которой ходили и вольные и
зэки, найден был свЈрток, а в нЈм -- сто пятьдесят рублей. Нашедшие два
техника-лейтенанта не могли его скрыть или тайно разыскать хозяина именно
потому, что их было двое. Поэтому они сдали находку майору Шикину.
Деньги на лестнице, где ходят заключЈнные, деньги, оброненные под ноги
тем, кому иметь их строжайше запрещено -- да это равнялось чрезвычайному
государственному событию! Но Шикин не стал его раздувать, а повесил на
лестнице объявление:
"Кто потерял деньги 150 руб. на лестнице, может получить их у майора
Шикина в любое время".
Деньги были не малые. Но таково было всеобщее почтение к Шикину и
робость перед ним, что шли дни, шли недели -- никто не являлся за проклятой
пропажей, объявление блекло, запыливалось, оторвалось с одного угла, и
наконец кто-то дописал синим карандашом печатными буквами:
"Лопай сам, собака!"
Дежурный отодрал объявление и принЈс его майору. Долго после этого
Шикин ходил по лабораториям и сравнивал оттенки синих карандашей. Грубое
ругательство незаслуженно оскорбило Шикина. Он вовсе не собирался
присваивать чужих денег. Ему гораздо больше хотелось, чтобы пришЈл этот
человек, и можно было бы оформить на него поучительное дело, проработать на
всех совещаниях о бдительности -- а деньги, пожалуйста, отдать.
Но, конечно, не выбрасывать же их и зря! -- через два месяца майор
подарил их той долговязой девице с бельмом, которая подшивала у него раз в
неделю бумаги.
Образцового до тех пор семьянина, Шикина как чЈрт попутал и приковал к
этой секретарше с еЈ запущенными тридцатью восемью годами, с грубыми
толстыми ногами и которой он доходил только до плеча. Что-то неиспытанное он
в ней для себя открыл. Он едва дожидался дня еЈ прихода и настолько потерял
осторожность, {199} что при ремонте, во временном помещении, не уберЈгся: их
слышали и даже в щЈлку видели двое заключЈнных -- плотник и штукатур. Это
разнеслось, и зэки между собой потешались над духовным пастырем и хотели
писать письмо жене Шикина, да не знали адреса. Вместо того донесли
начальству.
Но свалить оперуполномоченного им не удалось. Генерал-майор Осколупов
выговаривал тогда Шикину не за сношения с секретаршей (это была область
моральных принципов секретарши) и не за то, что сношения происходили в
рабочее время (ибо день у майора Шикина был ненормированный), а лишь за то,
что узнали заключЈнные.
В понедельник двадцать шестого декабря майор Шикин пришЈл на работу
немногим позже девяти часов утра, хотя если б он пришЈл и к обеду -- никто б
ему не мог сделать замечания.
На третьем этаже против кабинета Яконова было в стене углубление или
тамбур, никогда не освещаемый электрической лампочкой, и из тамбура вели две
двери -- одна в кабинет Шикина, другая -- в партком. Обе двери были обтянуты
чЈрной кожей и не имели надписей. Такое соседство дверей в тЈмном тамбуре
было весьма удобно для Шикина: со стороны нельзя было доследить, куда именно
заныривали люди.
Сегодня, подходя к кабинету, Шикин встретился с секретарЈм парткома
Степановым, больным худым человеком в свинцово-поблескивающих очках.
Обменялись рукопожатием. Степанов тихо предложил:
-- Товарищ Шикин! -- Он никого не называл по имени-отчеству. -- Заходи,
шаров погоняем!
Приглашение относилось к парткомовскому настольному биллиарду. Шикин
иногда-таки заходил погонять шары, но сегодня много важных дел ждало его, и
он с достоинством покачал своею серебрящейся головой.
Степанов вздохнул и пошЈл гонять шары сам с собой.
Войдя в кабинет, Шикин аккуратно положил портфель на стол. (Все бумаги
Шикина были секретные и совсекретные, держались в сейфе и никуда не
выносились, {200} - но ходить без портфеля не воздействовало на умы. Поэтому
он носил в портфеле домой читать "ОгонЈк", "Крокодил" и "Вокруг света", на
которые самому подписываться обошлось бы в копеечку.) Затем прошЈлся по
коврику, постоял у окна -- и назад к двери. Мысли будто ждали его, притаясь
тут, в кабинете, за сейфом, за шкафом, за диваном -- и теперь все разом
обступили и требовали к себе внимания.
Д'ел было!.. Дел было!..
Он растЈр ладонями свой короткий седеющий Јжик. Во-первых, надо было
проверить важное начинание, обдуманное им в течении многих месяцев,
утверждЈнное недавно Яконовым, принятое к руководству, разъяснЈнное по
лабораториям, но ещЈ не налаженное. Это был новый порядок ведения секретных
журналов. Пытливо анализируя постановку бдительности в институте Марфино,
майор Шикин установил, и очень гордился этим, что по сути настоящей
секретности всЈ ещЈ нет! Правда, в каждой комнате стоят несгораемые стальные
шкафы в рост человека в количестве пятидесяти штук привезенные от
растрофеенной фирмы Лоренц; правда, все документы секретные, полусекретные и
лежавшие около секретных запираются в присутствии специальных дежурных в эти
шкафы на обеденный перерыв, на ужинный перерыв и на ночь. Но трагическое
упущение состоит в том, что запираются только законченные и незаконченные
работы. Однако, в стальные шкафы всЈ ещЈ не запираются проблески мысли,
первые догадки, неясные предположения -- именно то, из чего рождаются работы
будущего года, то есть, самые перспективные. Ловкому шпиону, разбирающемуся
в технике, достаточно проникнуть через колючую проволоку в зону, найти
где-нибудь в мусорном ящике клочок промокательной бумаги с таким чертежом
или схемой, потом выйти из зоны -- и уже американской разведкой перехвачено
направление нашей работы. Будучи человеком добросовестным, майор Шикин
однажды заставил дворника Егорова в своЈм присутствии разобрать весь
мусорный ящик во дворе. При этом нашлись две промоклых, смЈрзшихся со снегом
и с золой бумажки, на которых явно были когда-то начерчены схемы. Шикин не
побрезговал взять эту дрянь за уголки {201} и принести на стол к полковнику
Яконову. И Яконову некуда было деваться! Так был принят проект Шикина об
учреждении индивидуальных именных секретных журналов. Подходящие журналы
были немедленно приобретены на писчебумажных складах МГБ: они содержали по
двести больших страниц каждый, были пронумерованы, прошнурованы и
просургучены. Журналы предполагалось теперь раздать всем, кроме слесарей,
токарей и дворника. Вменялось в обязанность не писать ни на чЈм, кроме как
на страницах своего журнала. Помимо упразднения гибельных черновиков здесь
было ещЈ второе важное начинание: осуществлялся контроль за мыслью! Так как
каждый день в журнале должна проставляться дата, то теперь майор Шикин мог
проверить любого заключЈнного: много ли он думал в среду и сколько нового
придумал в пятницу. Двести пятьдесят таких журналов будут ещЈ двумястами
пятьюдесятью Шикиными, неотступно висящими над головой каждого арестанта.
Арестанты всегда хитры и ленивы, они всегда стараются не работать, если это
возможно. Рабочего проверяют по его продукции. А вот проверить инженера,
проверить учЈного -- в этом и состояло изобретение майора Шикина! (Увы,
оперчекистам не дают сталинских премий.) Сегодня как раз и требовалось
проконтролировать, розданы ли журналы на руки и начато ли их заполнение.
Другая сегодняшняя забота Шикина была -- укомплектовать до конца список
заключЈнных на этап, намечаемый тюремным управлением на этих днях, и
уточнить, когда же именно обещают транспорт.
ЕщЈ владело Шикиным грандиозно начатое им, но пока плохо продвигавшееся
"Дело о поломке токарного станка", -- когда десятеро заключЈнных
перетаскивали станок из 3-й лаборатории в мехмастерские, и станок дал
трещину в станине. За неделю следствия уже было исписано до восьмидесяти
страниц протоколов, но истина никак не выяснялась: арестанты попались все не
новички.
ЕщЈ нужно было произвести следствие по поводу того, откуда взялась
книга Диккенса, о которой Доронин донЈс, что еЈ читали в полукруглой
комнате, в частности Абрамсон. Вызывать на допрос самого Абрамсона,
повторника, было бы потерей времени. Значит, надо было {202} вызывать
вольных из его окружения и сразу пугануть их, что всЈ раскрыто, что он
признался.
Так много было сегодня у Шикина дел! (И ведь он ещЈ не знал, что нового
ему расскажут осведомители! Он не знал, что ему предстояло разбираться в
глумлении над правосудием в форме спектакля "Суд над князем Игорем"!) Шикин
в отчаянии растЈр себе виски и лоб, чтобы всЈ это множество мыслей
как-нибудь уложилось, осело.
Колеблясь с чего начать, Шикин решил выйти в массы, то есть пройтись
немного по коридору в надежде встретить какого-нибудь осведомителя, который
движением бровей даст понять, что у него донесение срочное, не ждущее явки
по графику.
Но едва он вышел к столу дежурного, как услышал разговор того по
телефону о какой-то новой группе.
Как? Возможна ли такая стремительность? За воскресенье, пока Шикина не
было, на объекте образовалась новая группа?
Дежурный рассказал.
Удар был крепок! -- приезжал замминистра, приезжали генералы -- а
Шикина на объекте не было! Досада овладела майором. Дать замминистра повод
думать, что Шикин не терзается о бдительности! И не предупредить, не
отсоветовать вовремя: нельзя же включать в столь ответственную группу этого
проклятого Рубина -- двурушника, человека насквозь фальшивого: клянЈтся, что
верит в победу коммунизма -- и отказывается стать осведомителем! ЕщЈ эту
демонстративную бороду носит, мерзавец! Сбрить!
Спеша медленно, делая ножками в мальчиковых ботинках осторожные шажки,
крупноголовый Шикин направился к комнате 21.
Была, впрочем, управа и на Рубина: на днях он подал очередное прошение
в Верховный Суд о пересмотре дела. От Шикина зависело -- сопроводить
прошение похвальной характеристикой или гнусно-отрицательной (как прошлые
разы).
Дверь № 21 была сплошная, без стеклянных шибок. Майор толкнул, она
оказалась запертой. Он постучал. Не было слышно шагов, но дверь вдруг
приоткрылась. В еЈ {203} растворе стоял Смолосидов с недобрым чЈрным чубом.
Видя Шикина, он не пошевельнулся и не раскрыл дверь шире.
-- Здравствуйте, -- неопределЈнно сказал Шикин, не привыкший к такому
приЈму. Смолосидов был ещЈ более оперчекист, чем сам Шикин.
ЧЈрный Смолосидов с чуть отведенными кривыми руками стоял пригнувшись,
как боксЈр. И молчал.
-- Я... Мне.. -- растерялся Шикин. -- Пустите, мне нужно познакомиться
с вашей группой.
Смолосидов отступил на полшага, и, продолжая загораживать собою
комнату, поманил Шикина. Шикин втиснулся в узкий раствор двери и оглянулся
вслед пальцу Смолосидова. На второй половинке двери изнутри была приколота
бумажка:

"Список лиц, допущенных в комнату 21.
1. Зам. министра МГБ -- Селивановский
2. Нач. Отдела -- генерал-майор Бульбанюк
3. Нач. Отдела -- генерал-майор Осколупов
4. Нач. группы -- инженер-майор Ройтман
5. Лейтенант Смолосидов
6. ЗаключЈнный Рубин
Утвердил министр Госбезопасности
Абакумов"

Шикин в благоговейном трепете отступил в коридор.
-- Мне бы.. Рубина вызвать... -- шЈпотом сказал он.
-- Нельзя! -- так же шЈпотом отклонил Смолосидов. И запер дверь.