83. Премьер-стукач

В те редкие минуты, когда Артур Сиромаха не занят был борьбой за жизнь,
не делал усилий нравиться начальству или работать, когда он расслаблял свою
постоянную напруженность леопарда, -- он оказывался вялый молодой человек со
стройной впрочем фигурой, с лицом артиста, утомленного ангажементами, с
неопределимыми серо-мутно-голубыми глазами, как бы овлажненными печалью.
Два человека в запальчивости уже обозвали Сиромаху в лицо стукачом -- и
обоих этапировали вскоре. Больше ему не повторяли этого вслух. Его боялись.
Ведь на очную ставку с доносчиком не вызывают. Может быть, зэк обвинен в
подготовке побега? террора? восстания? -- он этого не знает, ему велят
собирать вещи. Ссылают ли его просто в лагерь? или везут в следственную
тюрьму?
Такова человеческая природа, и ее хорошо используют тираны и тюремщики:
пока человек еще мог бы ра- {252} зоблачать предателей или звать толпу к
мятежу, или смертью своей добыть спасение другим -- в нЈм не убита надежда,
он ещЈ верит в благополучный исход, он ещЈ цепляется за жалкие остатки благ
-- и потому молчалив, покорен. Когда же он схвачен, низвергнут, когда терять
ему больше нечего, и он способен на подвиг -- только каменная коробка
одиночки готова принять на себя его позднюю ярость. Или дыхание объявленной
казни уже делает его равнодушным к земным делам.
Не обличив прямо, не поймав на доносе, но и не сомневаясь, что он
стукач -- одни Сиромаху избегали, иные считали безопаснее с ним дружить,
играть в волейбол, говорить "о бабах". Так жили и с другими стукачами. Так
-- мирно выглядела жизнь шарашки, где шла подземная смертельная война.
Но Артур мог говорить вовсе не только о бабах. "Сага о Форсайтах" была
из его любимых книг, и он довольно умно рассуждал о ней. (Правда, без
затруднения он чередовал Голсуорси с затрЈпанными детективами.) У Артура был
и музыкальный слух, он любил в музыке испанские и итальянские темы, верно
мог насвистывать из Верди, из Россини, а на воле, ощущая неполноту жизни,
раз в год заходил и в Консерваторию.
Род Сиромах был дворянский, хотя худой. В начале века один из Сиромах
был композитором, другой по уголовному делу сослан на каторгу. ЕщЈ один
Сиромаха решительно пристал к революции и служил в ЧК.
Когда Артур достиг совершеннолетия, он по своим наклонностям и
потребностям почувствовал необходимость иметь постоянные независимые
средства. Равномерная копотная жизнЈнка с ежедневным корпением "от" и "до",
с подсчитыванием два раза в месяц зарплаты, отягощЈнной вычетами налогов и
займов, никак была не по нему. Ходя в кино, он серьЈзно примерял к себе всех
знаменитых киноартисток, он вполне представлял, как с Диною Дурбин закатился
бы в Аргентину.
Конечно, не институт, не образование было путЈм к такой жизни. Артур
нащупывал какую-то другую службу, с лЈгким перебрасыванием, с порханием -- и
та служба тоже нащупывала его. Так они встретились. Служба эта, хотя и не
дала ему всех средств, сколько он хотел, но {253} во время войны избавила от
мобилизации, значит -- спасла ему жизнь. И пока там дураки кисли в глиняных
траншеях, Артур непринуждЈнно входил в ресторан "Савой" с приятно-гладкими
щеками кремового цвета на удлинЈнном лице. (О, этот момент переступа через
ресторанный порог, когда тЈплый, с запахами кухни воздух и музыка разом
обдают тебя, и ты выбираешь столик!)
ВсЈ пело в Артуре, что он -- на верном пути. Его возмущало, что служба
эта считалась между людьми -- подлой. Это шло от непонимания или от зависти!
Эта служба была для талантливых людей, она требовала наблюдательности,
памяти, находчивости, умения притворяться, играть -- это была артистическая
работа. Да, еЈ надо было скрывать, она не существовала без тайны -- но лишь
по еЈ технологическому принципу, ну, как требуется защитное стекло
электросварщику. Иначе Артур ни за что бы не таился -- этически в этой
работе не было ничего позорного!
Однажды, не уместясь в своЈм бюджете, Артур примкнул к компании,
польстившейся на государственное имущество. Его посадили. Артур ничуть не
обиделся: сам виноват, не попадайся. С первых же дней за колючей проволокой
он естественно ощутил себя на прежней службе, само пребывание здесь было
лишь новой формой еЈ.
Не оставили его и оперуполномоченные: он не послан был на лесоповал, ни
в шахты, а устроен при Культурно-Воспитательной Части. Это был единственный
в лагере огонЈк, единственный уголок, куда можно было на полчасика зайти
перед отбоем и почувствовать себя человеком: перелистать газету, взять в
руки гитару, вспомнить стихи или свою прежнюю неправдоподобную жизнь.
Лагерные Укропы Помидоровичи (как звали воры неисправимых интеллигентов)
сюда тянулись -- и очень у места был тут Артур с его артистической душою,
понимающими глазами, столичными воспоминаниями и умением скользя, скользя
поговорить о чЈм угодно.
И так Артур быстро оформил несколько одиночных агитаторов; одну
антисоветски-настроенную группу; два побега, ещЈ не подготовлявшихся, но уже
якобы задуманных; и лагпунктовское дело врачей, якобы затягивавших с целью
саботажа лечение заключЈнных -- то есть, {254} дававших им отдыхать в
больнице. Все эти кролики получили вторые сроки, Артуру же по линии Третьего
Отдела сброшено было два года.
Попавши в Марфино, Артур и здесь не пренебрегал своей проверенной
службой. Он стал любимцем и душой обоих майоров-кумовей и самым грозным
доносчиком на шарашке.
Но, пользуясь его доносами, майоры не открывали ему своих секретов, и
теперь Сиромаха не знал, кому из двоих важнее знать новость о Доронине, чьим
стукачом был Доронин.
Много писано, что люди в массе своей удивляют неблагодарностью и
неверностью. Но ведь бывает и иначе! Не одному, не трЈм -- двадцати с лишним
зэкам с безумной неосторожностью, с расточительным безрассудством доверил
Руська Доронин свой замысел двойника. Каждый из узнавших рассказал ещЈ
нескольким, тайна Доронина стала достоянием почти половины жителей шарашки,
о ней едва что не говорили в комнатах вслух, -- и хотя через пятого-через
шестого жил на шарашке стукач -- ни один из них ничего не узнал, а может
быть не донЈс, узнавши! И самый наблюдательный, самый чутконосый
премьер-стукач Артур Сиромаха тоже ничего не знал до сегодняшнего дня!
Теперь была задета и его честь осведомителя -- пусть оперы в своих
кабинетах прохлопали, но он?? И прямая его безопасность -- так же точно, как
и других, могли поймать с переводом и его самого. Измена Доронина была для
Сиромахи выстрелом чуть-чуть мимо головы. Доронин оказался проворный враг --
так и ударить его надо было проворно! (Впрочем, ещЈ не осознавая размеров
беды, Артур подумал, что Доронин раскрылся только-только, сегодня или
вчера.)
Но Сиромаха не мог прорваться в кабинеты! Нельзя было терять голову,
ломиться в запертую дверь Шикина или даже слишком часто подбегать к его
двери. А к Мышину стояла очередь! ЕЈ разогнали по трЈхчасовому звонку, но
пока самые надоедливые и упрямые зэки препирались в коридоре штаба с
дежурным (Сиромаха со страдающим видом, держась за живот, пришЈл к фельдшеру
и стоял в ожидании, пока группа разойдЈтся) -- уже {255} к Мышину был вызван
Дырсин. По расчЈтам Сиромахи Дырсину нечего было задерживаться у кума -- а
он там сидел, и сидел, и сидел. Рискуя заслужить неудовольствие Мамурина
своей часовой отлучкой из СемЈрки, где стоял чад от паяльников, канифоли и
проектов, Сиромаха тщетно ждал, когда же Мышин отпустит Дырсина.
Но и перед простыми надзирателями, глазевшими в коридоре, нельзя было
расшифровывать себя! Потеряв терпение, Сиромаха ходил опять на третий этаж к
Шикину, возвращался в коридор штаба к Мышину, опять поднимался к Шикину. В
последний раз в тЈмном тамбуре у двери Шикина ему повезло: сквозь дверь он
услышал неповторимый скрипучий голос дворника, единственный такой на
шарашке.
Тогда он сразу же условно постучал. Дверь отперлась -- и Шикин
показался в нешироком растворе двери.
-- Очень срочно! -- шЈпотом сказал Сиромаха.
-- Минуту, -- ответил Шикин.
И лЈгкой походкой, чтоб не встретиться с выпускаемым дворником,
Сиромаха ушЈл далеко по длинному коридору, тотчас деловито вернулся и без
стука толкнул дверь к Шикину.