84. Насчет расстрелять

После недельного следствия по "Делу о токарном станке" суть
происшествия все еще оставалась майору Шикину загадочной. Установлено было
только, что станок этот с открытым ступенчатым шкивом, ручной подачей задней
бабки, а подачей супорта как ручной, так и от главного привода, станок,
выпущенный отечественной промышленностью в разгар первой мировой войны, в
1916 году, был по приказу Яконова отъят от электромотора и передан в таком
виде из лаборатории №3 в механические мастерские. При этом, так как стороны
не могли договориться о транспортировке, приказано было силами лаборатории
спустить станок в подвальный коридор, а оттуда силами мастерских ручным
волоком поднять по трапу и через двор доставить в здание мастерских {256}
(был путь короче, без опускания станка в подвал, но тогда пришлось бы
выпускать зэков на парадный двор, просматриваемый с шоссе и из парка, что
было, конечно, недопустимо с точки зрения бдительности).
Разумеется, теперь, когда непоправимое уже произошло, Шикин внутренне
мог упрекнуть и самого себя: не придав значения этой важнейшей
производственной операции, он не проследил за нею лично. Но ведь в
исторической перспективе ошибки деятелей всегда видней -- а поди их не
сделай!
Сложилось так, что лаборатория №3, имеющая в своЈм составе одного
начальника, одного мужчину, одного инвалида и одну девушку, собственными
силами перетащить станка не могла. И поэтому, совершенно безответственно, из
разных комнат был собран случайный народ в количестве десяти заключЈнных
(даже списка их никто не составил! -- и майору Шикину стоило немалого труда
уже потом, с полумесячным опозданием, сличая показания, восстановить полный
список подозреваемых) -- и эти десять зэков спустили-таки тяжЈлый станок по
лестнице из бельэтажа в подвал. Однако мастерские (по каким-то техническим
соображениям их начальник не гнался за этим станком) не только вовремя не
выставили рабочей силы на смычку, но даже не прислали к месту встречи
контролЈра-приЈмщика. Десять же мобилизованных зэков, стащив станок в
подвал, никем не руководимые, разошлись. А станок, загораживая проход, ещЈ
несколько дней стоял в подвальном коридоре (сам же Шикин и спотыкался об
него). Наконец, пришли за ним люди из мехмастерских, но увидели трещину в
станине, придрались к этому и ещЈ три дня не брали станка, пока их всЈ-таки
не заставили.
Вот эта-то роковая трещина в станине и была основой к тому, чтобы
завести "Дело". Может быть и не из-за этой трещины станок до сих пор не
работал (Шикин слышал и такое мнение), но значение трещины было гораздо
шире, чем сама трещина. Трещина означала, что в институте орудуют ещЈ не
разоблачЈнные враждебные силы. Трещина означала также, что руководство
института слепо-доверчиво и преступно-халатно. При удачном проведении
следственного дела, вскрытии преступника {257} и истинных мотивов
преступления, можно было не только кое-кого наказать, а кое-кого
предупредить, но и вокруг этой трещины провести большую воспитательную
работу с коллективом. Наконец, профессиональная честь майора Шикина
требовала разобраться в этом зловещем клубке!
Но это было не легко. Время было упущено. Среди арестантов-переносчиков
станка успела возникнуть круговая порука, преступный сговор. Ни один вольный
(ужасное упущение!) не присутствовал при переноске. Среди десяти носильщиков
попался только один осведомитель, и то затруханный, самым большим
достижением которого был донос о простыне, разрезанной на манишки. И
единственно, в чЈм он помог, это восстановить полный список десяти человек.
В остальном же все десять зэков, нагло рассчитывая на свою безнаказанность,
утверждали, что они донесли станок до подвала в целости, по лестнице
станиною не полозили, об ступеньки еЈ не били. И ещЈ как-то так получилось
по их показаниям, что именно за то место, где потом возникла трещина, за
станину под задней бабкой, никто из них не держался, а все держались за
станину под шкивами и шпинделем. В погоне за истиной, майор даже несколько
раз рисовал схему станка и расстановку носильщиков вокруг него. Но легче
было в ходе допросов овладеть токарным мастерством, чем найти виновника
трещины. Единственно, кого можно было обвинить хоть и не во вредительстве,
но в намерении вредительства, -- это инженера Потапова. Разозлясь от
трЈхчасового допроса, он проговорился:
-- Да если б я вам это корыто хотел испортить, так я просто бы песку
горсть сыпанул в подшипники, и всЈ! Какой смысл станину колотить?!
Эту фразу матЈрого диверсанта Шикин сейчас же занЈс в протокол, но
Потапов отказался подписать.
Трудность нынешнего расследования залегала именно в том, что в руках
Шикина не было обычных средств добывания истины: одиночки, карцера,
мордобоя, перевода на карцерный паЈк, ночных допросов и даже элементарного
разделения подследственных по разным камерам: здесь надо было, чтоб они
продолжали полноценно работать, а для того нормально питаться и спать. {258}
И всЈ-таки уже в субботу Шикину удалось вырвать у одного зэка
признание, что когда они спускались по последним ступенькам и загораживали
узкую дверь, -- навстречу им попался дворник Спиридон и с криком:
"Стой, братки, поднесЈм!" -- тоже взялся одиннадцатым и донЈс до места.
И из схемы никак иначе не получалось, что взялся он за станину под задней
бабкой.
Эту новую богатую нить Шикин и решил разматывать сегодня, в
понедельник, пренебрегши двумя поступившими с утра доносами о суде над
князем Игорем. Перед самым обедом он вызвал к себе рыжеволосого дворника --
и тот пришЈл, как был, со двора в бушлате, перепоясанном драным брезентовым
поясом, снял свою большеухую шапку и виновато мял еЈ в руках, подобно
классическому мужику, пришедшему просить у барина землицы. При этом он не
сходил с резинового коврика, чтоб не наследить на полу. Неодобрительно
покосясь на его непросохшие ботинки и строго поглядя на него самого, Шикин
так и оставил его стоять, а сам сидел в кресле и молча просматривал разные
бумаги. Время от времени, словно по прочтЈнному поражЈнный преступностью
Егорова, он вскидывал на него изумлЈнный взгляд как на кровожадного зверя,
наконец-то попавшего в клетку (всЈ это полагалось по их науке, чтобы
разрушительно подействовать на психику арестанта). Так прошло в запертом
кабинете в ненарушимом молчании полчаса, явственно прозвенел и обеденный
звонок, по которому Спиридон надеялся получить письмо из дому -- но Шикин
даже и слыхом не слыхал того звонка: он молча всЈ перекладывал толстые
папки, что-то доставал из одних ящиков, клал в другие, хмуро перечитывал
разные бумаги и опять с изумлением коротко взглядывал на угнетЈнного,
поникшего, виноватого Спиридона.
Последняя вода с ботинок Спиридона, наконец, сошла на коврик, ботинки
обсохли, и Шикин сказал:
-- А ну, подойди ближе! -- (Спиридон подошЈл.) -- Стой. Вот этого --
знаешь, нет? -- И он протянул ему из своих рук фотографию какого-то парня в
немецком мундире без шапки.
Спиридон изогнулся, сощурился, приглядываясь, и извинился: {259}
-- Я, вишь, гражданин майор, слеповат маненько. Дай я еЈ облазю.
Шикин разрешил. ВсЈ так же в одной руке держа свою мохнатую шапку,
Спиридон другой рукой обхватил карточку кругом всеми пятью пальцами за рЈбра
и, по-разному наклоняя еЈ к свету окна, стал водить мимо левого глаза,
рассматривая как бы по частям.
-- Не, -- облегчЈнно вздохнул он. -- Не видал.
Шикин принял фотокарточку назад.
-- Очень плохо, Егоров, -- сокрушЈнно сказал он. -- От запирательства
будет только хуже для вас. Ну, что ж, садитесь, -- он указал на стул
подальше. -- Разговор у нас долгий, на ногах не простоишь.
И опять смолк, углубясь в бумаги.
Спиридон, пятясь, отошЈл к стулу, сел. Шапку сперва положил на соседний
стул, но покосился на чистоту этого мягкого, обтянутого кожей стула и
переложил шапку на колени. Круглую голову свою он вобрал в плечи, наклонил
вперЈд и всем видом своим выражал раскаяние и покорность.
Про себя же он совсем спокойно думал:
"Ах ты, змей! Ах ты, собака! Когда ж я теперь письмо получу? Да не у
тебя ль оно?"
Спиридону, видавшему в своей жизни и два следствия и одно
переследствие, и тысячи арестантов, прошедших следствие, игра Шикина была
яснее стЈклышка. Однако, он знал, что надо притворяться, будто веришь.
-- В общем, пришли на вас новые материалы, -- тяжело вздохнул Шикин. --
В Германии-то вы, оказывается, штучки отка-а-лывали!..
-- Может, то ещЈ не я! -- успокоил его Спиридон. -- Нас-то, Егоровых,
поверите, гражданин майор, в Германии было как мух. Даже, говорят, генерал
один был Егоров!
-- Ну, как не вы! как не вы! Спиридон Данилович, пожалуйста, -- ткнул
Шикин пальцем в папку. -- И год рождения, всЈ.
-- И год рождения? Тогда не я! -- убеждЈнно говорил Спиридон. -- Я-то
ведь себе у немцев для спокоя три года прибрЈхивал.
-- Да! -- вспомнил Шикин, и лицо его просветлело, {260} и с голоса
спала обременительная необходимость вести следствие, и он отодвинул все
бумаги. -- Пока не забыл. Ты, Егоров, дней десять назад, помнишь, токарный
станок перетаскивал? С лестницы в подвал.
-- Ну-ну, -- сказал Спиридон.
-- Так вот, трахнули вы его где? -- ещЈ на лестнице или уже в коридоре?
-- Кого? -- удивился Спиридон. -- Мы не дрались.
-- Станок! -- кого!
-- Да Бог с вами, гражданин майор, -- зачем же станок бить? Что он,
кому досадил или что?
-- Вот я и сам удивляюсь -- зачем разбили? Может -- обронили?
-- Что вы, обронили! Прямо за лапки, с осторожкою, как ребЈнка малого.
-- Да ты-то сам -- где держал?
-- Я? Отсюдова, значит.
-- Откуда?
-- Ну, с моей стороны.
-- Ну, ты брал -- под заднюю бабку или под шпиндель?
-- Гражданин майор, я этих бабков не понимаю, я вам так покажу! -- Он
хлопнул шапку на соседний стул, встал и повернулся, как будто втаскивая
станок через дверь в кабинет. -- Я, значит, спустЈвшись, так? Задом. А их,
значит, двое в двери застряли -- ну?
-- Кто -- двое?
-- Да шут их знает, я с ними детей не крестил. У меня аж дух загорелся.
Стой! -- кричу, -- дай перехвачу! А тюлька-то во!
-- Какая тюлька?
-- Ну, что не понимаешь? -- через плечо, уже сердясь, спросил Спиридон.
-- Ну, несли которую.
-- Станок, что ли?
-- Ну, станок! Я -- враз и перехвати! Вот так. -- Он показал и
напрягся, приседая. -- Тут один протискался сбочь, другой пропихнулся, а
втрою -- чего не удержать? фу-у! -- Он распрямился. -- Да у нас по колхозной
поре не такую тяжЈль таскают. Шесть баб на твой станок -- золотое дело,
версту пронесут. Где той станок?
-- пойдЈм, сейчас за потеху подымем! {261}
-- Значит, не уроняли? -- угрожающе спросил майор.
-- Не ж, говорю!
-- Так кто разбил?
-- ВсЈ ж таки ухайдакали? -- поразился и Спиридон. -- Да-а-а... --
Перестав показывать, как несли, он снова сел на свой стул и был весь
внимание.
-- С места-то его взяли -- целый был?
-- Вот, чего не видал -- не скажу, могЈт и поломанный.
-- Ну, а когда ставили -- какой был?
-- Вот тут уж -- целый!
-- Да трещина в станине была?
-- Никакой трещины не было, -- убеждЈнно ответил Спиридон.
-- Да как же ты разглядел, чЈрт слепой? Ты же -- слепой?
-- Я, гражданин майор, по бумажному делу слепой, верно, -- а по
хозяйству всЈ вижу. Вы вот, и другие граждане офицеры, через двор проходя,
окурочки-то разбрасываете, а я всЈ чисто согребаю, хоть со снега белого -- а
всЈ согребаю. У коменданта -- спросите.
-- Так что вы? Станок поставили и специально осматривали?
-- А как же? После работы перекур у нас был, не без этого. Похлопали
станочек.
-- Похлопали? Чем?
-- Ну, ладошкой так вот, по боку, как коня горячего. Один инженер ещЈ
сказал: "Хорош станочек! Мой дед токарем был -- на таком работал".
Шикин вздохнул и взял чистый лист бумаги.
-- Очень плохо, что ты и тут не сознаЈшься, Егоров. Будем писать
протокол. Ясно, что станок разбил ты. Если бы не ты -- ты бы указал
виновника.
Он сказал это голосом уверенным, но внутреннюю уверенность потерял.
Хотя господин положения был он, и допрос вЈл он, а дворник отвечал со всей
готовностью и с большими подробностями, но зря пропали первые
следовательские часы, и долгое молчание, и фотографии, и игра голоса, и
оживлЈнный разговор о станке, -- этот рыжий арестант, с лица которого не
сходила услужливая улыбка, а плечи так и оставались пригнутыми, -- если
{262} сразу не поддался, то теперь -- тем более.
Про себя Спиридон, ещЈ когда говорил о генерале Егорове, уже прекрасно
догадался, что вызвали его не из-за какой Германии, что фотография была
тухта, кум темнил, а вызвал именно из-за токарного станка -- вдиви бы было,
если б его не вызвали -- тех десятерых неделю полную трясли, как груш. И
целую жизнь привыкнув обманывать власти, он и сейчас без труда вступил в эту
горькую забаву. Но все эти пустые разговоры ему были как тЈркой по коже. Ему
то досаждало, что письмо опять откладывалось. И ещЈ: хоть в кабинете Шикина
было сидеть тепло и сухо, но работу во дворе никто не делал за Спиридона, и
она вся громоздилась на завтра.
Так шло время, давно отзвенел звонок с перерыва, а Шикин велел
Спиридону расписаться об ответственности по статье 95-й за дачу ложных
показаний и записывал вопросы и, как мог, искажал в записи ответы Спиридона.
Тогда-то раздался чЈткий стук в дверь.
Выпроводив Егорова, надоевшего ему своей бестолковостью, Шикин встретил
змеистого деловитого Сиромаху, умевшего всегда в два слова высказать
главное.
Сиромаха вошЈл мягкими быстрыми шагами. Принесенная им потрясающая
новость и особое положение Сиромахи среди стукачей шарашки равняла его с
майором. Он закрыл за собой дверь и, не давая Шикину взяться за ключ,
драматически выставил руку. Он играл. Внятно, но так тихо, что никак его
нельзя было подслушать сквозь дверь, сообщил:
-- Доронин ходит-показывает перевод на сто сорок семь рублей. Провалил
Любимичева, Кагана, ещЈ человек пять. Собрались кучкой и ловили во дворе.
Доронин -- ваш?..
Шикин схватился за воротник и растянул его, высвобождая шею. Глаза его
как будто выдавились из глубины. Толстая шея побурела. Он бросился к
телефону. Его лицо, всегда превосходяще самодовольное, сейчас выражало
безумие.
Сиромаха не шагами, но как бы мягкими прыжками опередил Шикина и не дал
снять телефонной трубки.
-- Товарищ майор! -- напомнил он (как арестант он не смел сказать
"товарищ", но должен был сказать, {263} как друг!), -- непрямо! Не дайте ему
приготовиться!
Это была элементарная тюремная истина! -- но даже еЈ пришлось
напомнить!
Отступая спиной и лавируя, как будто видя мебель позади себя, Сиромаха
отошЈл к двери. Он не спускал глаз с майора.
Шикин выпил воды.
-- Я -- пойду, товарищ майор? -- почти не спросил Сиромаха. -- Что
узнаю ещЈ -- к вечеру или утром.
В растаращенные глаза Шикина медленно возвращался смысл.
-- Девять грамм ему, гаду! -- с сипением вырвались его первые слова. --
Оформлю!
Сиромаха беззвучно вышел, как из комнаты больного. Он сделал то, что
полагалось по его убеждениям, и не спешил просить о награде.
Он не совсем был уверен, что Шикин останется майором МГБ.
Не только на шарашке Марфино, но во всей истории Органов это был случай
чрезвычайный. Кролики имели право умереть, но не имели права бороться.
Не от самого Шикина, а через дежурного по институту, чей стол стоял в
коридоре, было позвонено начальнику Вакуумной лаборатории и велено Доронину
немедленно явиться к инженер-полковнику Яконову.
Хотя было четыре часа дня, но в Вакуумной, всегда тЈмной, давно горел
верхний свет. Начальник Вакуумной отсутствовал, и трубку взяла Клара. Она
позже обычного, только сейчас, пришла на вечернее дежурство, разговаривала с
Тамарой, а на Руську не посмотрела ни разу, хотя Руська не спускал с неЈ
пламенного взгляда. Трубку телефона она взяла рукою в ещЈ не снятой алой
перчатке, отвечала в трубку потупясь, а Руська стал за своим насосом, в трЈх
шагах от неЈ, и впился в еЈ лицо. Он думал, как сегодня вечером, когда все
уйдут на ужин, охватит эту голову и будет целовать. От близости Клары он
терял ощущение окружающего.
Она подняла глаза (не искала его, чувствовала, что он здесь!) и
сказала: {264}
-- Ростислав Вадимович! Вас Антон Николаевич вызывает срочно.
.Их видели и слышали, и нельзя было сказать иначе,
-- но глаза еЈ были уже не те глаза! Их подменили! Какой-то
безжизненный туск наплыл на них...
Подчиняясь механически и не думая, что бы мог значить неожиданный вызов
к инженер-полковнику, -- Руська шЈл и думал только о еЈ выражении. ЕщЈ из
дверей он обернулся на неЈ -- увидел, что она смотрела ему вслед и тотчас
отвела глаза.
Неверные глаза. Испуганно отвела.
Что могло случиться с ней?..
Думая только о ней, он поднялся к дежурному, совсем покинув свою
обычную настороженность, совсем забыв готовиться к неожиданным вопросам, к
нападению, как того требовала арестантская хитрость, -- а дежурный,
преградив ему дверь Яконова, показал в углубление чЈрного тамбура на дверь
майора Шикина.
Если бы не совет Сиромахи, если бы Шикин позвонил в Вакуумную сам, --
Руська бы сразу ждал худшего, он обежал бы десяток друзей, предупредил, --
наконец он добился бы поговорить с Кларой, узнать, что с ней, увезти с собой
или восторженную веру в неЈ или самому освободиться от верности, -- а
сейчас, перед дверью кума, поздно посетила его догадка. Перед дежурным по
институту уже нельзя было колебаться, возвращаться, -- чтобы не вызвать
подозрения, если его ещЈ нет, -- и всЈ-таки Руська повернулся сбежать по
лестнице -- но отнизу уже поднимался вызванный по телефону тюремный дежурный
лейтенант Жвакун, бывший палач.
И Руська вошЈл к Шикину.
Он вошЈл, за несколько шагов приструня себя, преобразясь лицом.
Тренировкой двух лет жизни под розыском, особой авантюрной гениальностью
своей натуры,
-- он безо всякой инерции сломил всю бурю в себе, стремительно
перенЈсся в круг новых мыслей и опасностей,
-- и с выражением мальчишеской ясности, беззаботной готовности,
доложил, входя:
-- Разрешите? Я вас слушаю, гражданин майор.
Шикин странно сидел, грудью привалясь к столу, одну руку свесивши и как
плетью помахивая ею. Он встал {265} навстречу Доронину и этой рукой-плетью
снизу вверх ударил его по лицу.
И замахнулся другой! -- но Доронин отбежал к двери, стал в оборону. Изо
рта его сочилась кровь, взбиток белых волос свалился к глазу.
Не дотягиваясь теперь до его лица, коротенький оскаленный Шикин стоял
против него и угрожал, брызгая слюной:
-- Ах ты, сволочь! ПродаЈшь? Прощайся с жизнью, Иуда! Расстреляем, как
собаку! В подвале расстреляем.
Уже два с половиной года, как в гуманнейшей из стран была навечно
отменена смертная казнь. Но ни майор, ни его разоблачЈнный осведомитель не
строили иллюзий: с неугодным человеком что ж было делать, если его не
расстрелять?
Руська выглядел дико, лохмато, кровь стекала по подбородку с губы,
пухнущей на глазах.
Однако он выпрямился и нагло ответил:
-- НасчЈт расстрелять -- это надо подумать, гражданин майор. Посажу я и
вас. Четыре месяца над вами все куры смеются -- а вы зарплату получаете?
Снимут погончики! НасчЈт расстрелять -- это подумать надо...