87. У истоков науки

Рубин с утра был еще в тягостной власти вчерашнего спора. Приходили
новые и новые аргументы, не досказанные ночью. Но с разворотом дня ему
посчастливилось рассчитаться за ту схватку.
Это было в совсекретной тихой комнатке на третьем этаже с тяжЈлыми
занавесями по бокам окна и двери, с неновым диваном и плохоньким ковриком.
Мягкое глушило звуки, но звуков почти и не было, потому что магнитные ленты
Рубин слушал на наушники, а Смолосидов весь день молчал, грубо прорытым
лицом насупясь на Рубина как на врага, а не товарища по работе. В свою
очередь и Рубин не замечал Смолосидова иначе, как автомат для перестановки
катушек с лентами.
Надевая наушники, Рубин слушал и слушал роковой разговор с посольством,
а потом -- представленные ему ещЈ пять лент с пяти разговоров подозреваемых
лиц. То он верил ушам, то отчаивался им верить и переходил к фиолетовым
извивам звуковидов, напечатанных по всем разговорам. Длинные многометровые
бумажные ленты, не помещаясь даже на большом столе, ниспадали белыми
скрутками на пол слева и справа. Порывисто брался Рубин за свой альбом с
образцами звуковидов, классифицированных то по звукам-"фонемам", то по
"основному тону" различных мужских голосов. Цветным красно-синим карандашом,
уже исписанным до закруглЈнно-тупых оконечностей (очинить карандаш был для
Рубина труд долгосборный), он размечал особо поразившие его места на лентах.
Рубин был захвачен. Его тЈмно-карие глаза казались огненными. Большая
нечЈсанная чЈрная борода была сваляна клочьями, и седой пепел непрерывно
куримых трубок и папирос пересыпал бороду, рукава засаленного комбинезона с
оторванной пуговицей на обшлаге, стол, ленты, кресло, альбом с образцами.
Рубин переживал сейчас тот загадочный душевный подъЈм, которого ещЈ не
объяснили физиологи: забыв {281} о печени, о гипертонических болях,
освежЈнным взлетев из изнурительной ночи, не испытывая голода, хотя
последнее, что он ел, было печенье за именинным столом вчера, Рубин
находился в состоянии того духовного реянья, когда острое зрение выхватывает
гравинки из песка, когда память готовно отдаЈт всЈ, что отлагалось в ней
годами.
Он ни разу не спросил, который час. Он один только раз, по приходе,
хотел открыть форточку, чтобы возместить себе недостаток свежего воздуха, но
Смолосидов хмуро сказал: "Нельзя! У меня насморк", и Рубин подчинился. Ни
разу потом во весь день он не встал, не подошЈл к окну посмотреть, как
рыхлел и серел снег под влажным западным ветром. Он не слышал, как стучался
Шикин, и как Смолосидов не пустил его. Будто в тумане видел он приходившего
и уходившего Ройтмана, не оборачиваясь, что-то цедил ему сквозь зубы. В его
сознание не вступило, что звонили на обеденный перерыв, потом снова на
работу. Инстинкт зэка, свято чтущего ритуал еды, был едва пробуждЈн в нЈм
встряхиванием за плечи всЈ тем же Ройтманом, показавшим ему на отдельном
столике яичницу, вареники со сметаной и компот. Ноздри Рубина вздрогнули.
Удивление вытянуло его лицо, но сознание и тут не отразилось на нЈм.
Недоуменно оглядя эту пищу богов, точно пытаясь понять еЈ назначение, он
пересел и стал торопливо есть, не ощущая вкуса, стремясь скорей вернуться к
работе.
Рубин не оценил еды, но Ройтману она обошлась гораздо дороже, чем если
бы он сервировал еЈ на свои деньги: он два часа "просидел на телефоне",
созванивая и согласовывая этот паЈк сперва с Отделом Спецтехники, потом с
генералом Бульбанюком, потом с Тюремным Управлением, потом с отделом
снабжения и, наконец, с подполковником Климентьевым. Те, кому он звонил, в
свою очередь согласовывали вопрос с бухгалтериями и другими лицами.
Трудность состояла в том, что Рубин питался по арестантской "третьей"
категории, а Ройтман для него на несколько дней, ввиду особо важного
государственного задания, добивался "первой", да ещЈ диетической. После всех
согласований тюрьма стала выдвигать организационные возражения: отсутствие
запраши- {282} ваемых продуктов на складе тюрьмы, отсутствие оплаченного
наряда повару на приготовление индивидуального меню.
Теперь Ройтман сидел напротив и смотрел на Рубина, но не как
работодатель, ждущий плодов работы раба, а с ласковой усмешкой, как на
большого ребЈнка, восхищаясь, завидуя порыву, ловя момент, как бы вникнуть в
смысл его полу дневной работы и включиться в неЈ тоже.
А Рубин всЈ съел, и на его помягчевшее лицо вернулась осмысленность. В
первый раз с утра он улыбнулся:
-- Зря вы меня накормили, Адам Вениаминович. Satur venter non studet
libenter.* Главную часть пути путник проходит до обеденного привала.
-- Да вы на часы посмотрите, Лев Григорьич! Ведь четверть четвЈртого!
-- Что-о? Я думал -- двенадцати нет.
-- Лев Григорьич! Я сгораю от любопытства -- что вы выяснили?
Это не только не было начальническим требованием, но сказано
просительно, как если б Ройтман боялся, что Рубин откажется поделиться. В
минуты, когда душа Ройтмана открывалась, он был очень мил, несмотря на
нескладную наружность, на толстые губы, всегда незакрытые из-за полипов в
носу.
-- Только начало! Только первые выводы, Адам Вениаминович!
-- И -- какие же?
-- О некоторых можно спорить, но один несомненен: в науке фоноскопии,
родившейся сегодня, есть-таки рациональное зерно!!
-- А вы -- не увлекаетесь, Лев Григорьич? -- предостерЈг Ройтман. Ему
не меньше хотелось, чтобы слова Рубина были верны, но, воспитанник точных
наук, он знал, что у гуманитариста Рубина энтузиазм может перевесить научную
добросовестность.
-- А когда вы видели, чтоб я увлекался? -- чуть не обиделся Рубин и
разгладил склоченную бороду. -
----------------------------------
* Сытое брюхо к учению глухо (лат.). {283}
Наша почти двухлетняя собирательная работа, все эти звуковые и слоговые
анализы русской речи, изучение звуковидов, классификация голосов, учение о
национальном, групповом и индивидуальном речевом ладе -- всЈ, что Антон
Николаич считал пустым времяпровождением, да греха ли таить? иногда и в вас
закрадывалось сомнение! -- всЈ это даЈт теперь свои концентрированные
результаты. Надо будет нам сюда Нержина забирать, как вы думаете?
-- Если фирма развернЈтся -- отчего же? Но пока мы должны доказать свою
жизнеспособность и выполнить первое задание.
-- Первое задание! Первое задание -- это половина всей науки! Не так-то
скоро.
-- Но... то есть... Лев Григорьич? Неужели вы не понимаете, насколько
срочно всЈ это надо?
О, ещЈ бы он не понимал! "Надо" и "срочно" -- на этих словах вырос
комсомолец ЛЈвка Рубин. Это были высшие лозунги тридцатых годов. Не было
стали, не было тока, не было хлеба, не было тканей, -- но было надо и надо
срочно -- и воздвигались домны, и запускались блюминги. Потом, перед войной,
в благодушных учЈных изысканиях, окунаясь в неторопливый Восемнадцатый век,
Рубин избаловался. Но клич "срочно надо!" конечно же оставался внятен его
душе и попирал привычку доделывать работу до конца.
Действительно, как же не срочно, если величайший государственный
предатель может ускользнуть?..
Из окна уже падало мало дневного света. Они зажгли верхний, присели к
рабочему столу, рассматривали выделенные на лентах звуковидов синим и
красным карандашом образцы, характерные звуки, стыки согласных,
интонационные линии. ВсЈ это делали они вдвоЈм, не обращая внимания на
Смолосидова, -- он же, за весь день не уйдя из комнаты ни на минуту, сидел у
магнитной ленты, сторожа еЈ как хмурый чЈрный пЈс, и смотрел им в затылки, и
этот его неотступный тяжЈлый взгляд давил им на череп и на мозг. Смолосидов
лишал их самого маленького, но главного элемента -- непринуждЈнности: он был
свидетелем их колебаний и он же будет свидетелем их бодрого доклада
начальству... {284}
А они попеременно впадали -- один в сомненья, другой в уверенность, и
наоборот. Ройтмана обуздывала его математичность, но травило вперЈд его
служебное положение. Рубина умеряло незаинтересованное желание породить
настоящую новую науку, но рвала вперЈд выучка пятилеток и сознание
партийного долга.
И сложилось так, что оба они признали достаточным список пяти
подозреваемых. Они не высказывали избыточных предположений, что надо бы
записать на магнитофон тех четырЈх, которые задержаны у метро Сокольники (да
и слишком поздно их задержали), и ещЈ тех нескольких из МГБ, кого на крайний
случай обещал Бульбанюк. И они психологически отводили предположение, что
звонил, может быть, не сам осведомлЈнный в деле человек, а кто-нибудь по его
поручению.
Нелегко было охватить и пятерых! Сравнили с преступником пять голосов
на слух. Сравнили с преступником пять звуковидных лент.
-- А посмотрите, как много даЈт нам звуковидный анализ! -- с
горячностью показывал Рубин. -- Вы слышите, что в начале преступник говорит
не тем голосом, он пытается его менять. Но что изменилось на звуковиде?
Только сдвинулась интенсивность по частотам -- индивидуальный же речевой лад
ничуть не изменился! Вот наше главное открытие -- речевой лад! Даже если
преступник до конца говорил изменЈнным голосом -- он бы не скрыл своей
характерности!
-- Но мы ещЈ плохо знаем с вами пределы изменяемости голосов, --
упирался Ройтман. -- Может быть в микроинтонациях эти пределы широки.
Если на слух легко было усумниться, где схож голос, где разен, то на
звуковидах изменением амплитудно-частотного рисунка разнота выявлялась как
будто отчЈтливей. (Правда, беда была в грубости их аппарата видимой речи: он
выделял мало частотных каналов, и величину амплитуды передавал
неразборчивыми мазками. Но извинением служило то, что его не предназначали
для такой ответственной работы.)
Из пяти подозреваемых Заварзина и Сяговитого можно было отвести
совершенно уверенно (если вообще будущая наука разрешала делать выводы по
единичному {285} разговору). С колебаниями можно было отвести и Петрова
(разгорячившийся Рубин отводил и Петрова уверенно). Напротив, голоса
Володина и Щевронка подходили к голосу преступника по частоте основного
тона, имели с ним одинаковые фонемы: о, р, л, ш и были сходны по
индивидуальному речевому ладу.
Вот на этих-то сходных голосах и следовало бы теперь развить науку
фоноскопию и отработать еЈ приЈмы. Только на тонких этих различиях и мог
выработаться еЈ будущий чуткий аппарат. С торжеством создателей откинулись к
спинкам стульев Рубин и Ройтман. Их мысленный взгляд прозревал ту, подобную
дактилоскопической, организацию, которая когда-нибудь будет принята: единая
общесоюзная фонотека, где записаны звуковиды с голосов всех, однажды
заподозренных. Любой преступный разговор записывается, сличается, и
злоумышленник без колебаний изловлен, как вор, оставивший отпечатки пальцев
на дверце сейфа.
Но в это время адьютант Осколупова через щЈлку предупредил о скором
приходе хозяина.
И оба очнулись. Наука наукой, но пока что надо было выработать общий
вывод и дружно защищать его перед начальником Отдела.
Собственно, Ройтман считал, что достигнутого -- уже много. Зная, что
начальство не любит гипотез, а любит определЈнность, Ройтман уступил Рубину,
согласился считать голос Петрова вне подозрений, и твердо доложить
генерал-майору, что на подозрении остались только Щевронок и Володин, на
которых в ближайшую пару дней надо провести дополнительное исследование.
Напротив, запутывающим обстоятельством здесь было то, что по присланным
данным, именно из трЈх отклонЈнных двое -- Сяговитый и Петров, ни бум-бум не
знали иностранных языков, Щевронок же знал английский и голландский, Володин
-- французский как родной, английский бегло и итальянский слегка. Мало
вероятно, чтобы в такую важную минуту, когда разговор сводился к нулю из-за
непонимания, у человека не вырвалось бы ни восклицания на знакомом ему
языке.
-- Вообще, Лев Григорьич, -- мечтательно говорил Ройтман, -- мы не
должны с вами пренебрегать и психо- {286} логией. Надо всЈ-таки представить
себе -- что должен быть за человек, решившийся на такой телефонный звонок?
что могло им двигать? А затем сравнить с конкретными образами подозреваемых.
Надо будет поставить вопрос, чтобы впредь нам, фоноскопистам, давали бы не
только голос подозреваемого и его фамилию, но и краткие сведения о его
положении, занятии, образе жизни, может быть -- даже биографии. Мне кажется,
я мог бы сейчас построить некий психологический этюд о нашем преступнике...
Но Рубин, вчера вечером возражавший художнику, что объективное познание
свободно от эмоциональной предокраски, сейчас уже излюбил одного из двух
подозреваемых и возражал так:
-- Я, Адам Вениаминович, психологические соображения, конечно, уже
перебирал, и они бы склонили чашу весов в сторону Володина: в разговоре с
женой, -- (этот разговор с женой, помимо сознания отвлекал и сбивал Рубина:
голос вол одинокой жены был так напевен в телефон, что тревожил и уж если
что прилагать к ленте, то попросил бы Лев фотографию жены Володина), -- в
разговоре с женой он как-то особенно вял, подавлен, даже в апатии, это очень
свойственно преступнику, опасающемуся преследования, и ничего подобного нет
в весЈлом воскресном щебете Щевронка, я согласен. Но хороши мы будем, если с
первых же шагов станем опираться не на объективные данные нашей науки, а на
посторонние соображения. У меня уже немалый опыт работы со звуковидами, и вы
должны мне поверить: по многим неуловимым признакам я абсолютно уверен, что
преступник -- Щевронок. Просто за недостатком времени я не смог все эти
признаки промерить по ленте измерителем и перевести на язык цифр. -- (На
это-то никогда не хватало времени у филолога!) -- Но если бы меня сейчас
взяли за горло и сказали: назови только одно имя и поручись, что именно он
-- преступник, -- я почти без колебаний назвал бы Щевронка!
-- Но мы так не станем делать, Лев Григорьич, -- мягко возразил
Ройтман. -- Давайте поработаем измерителем, давайте переведЈм на язык цифр
-- тогда и будем говорить. {287}
-- Но ведь это сколько уйдЈт времени?! Ведь надо же срочно!
-- Но если истина требует?
-- Да вы посмотрите сами, посмотрите!.. -- и перебирая снова ленты
звуковидов и тряся на них новый и новый пепел, Рубин стал запальчиво
доказывать виновность Щевронка.
За этим занятием и застал их генерал-майор Осколупов, вошедший
медленными властными шагами коротких ног. Все они хорошо его знали и уже по
надвинутой папахе и по искривлЈнной верхней губе видели, что он пришЈл резко
недовольным.
Они вскочили, а он сел в угол дивана, руки засунул в карманы и приказно
буркнул:
-- Ну!
Рубин корректно молчал, предоставляя докладывать Ройтману.
При докладе Ройтмана вислощЈкое лицо Осколупова осенило глубокомыслие,
веки сонно приспустились, и он даже не встал посмотреть предложенные ему
образцы лент.
Рубин изнывал при докладе Ройтмана -- даже в чЈтких словах этого умного
человека он видел утерянным то содержание, то наитие, которое вело его в
исследовании. Ройтман закончил выводом, что подозреваются Щевронок и
Володин, однако для окончательного суждения нужны ещЈ новые записи их
разговоров. После этого он посмотрел на Рубина и сказал:
-- Но, кажется, Лев Григорьич хочет что-то добавить или поправить?
Фома Осколупов для Рубина был пень, давно решЈнный пень. Но сейчас он
был также и -- государственное око, представитель советской власти и
невольный представитель всех тех прогрессивных сил, которым Рубин отдавал
себя. И поэтому Рубин заговорил волнуясь, потрясая лентами и альбомами
звуковидов. Он просил генерала понять, что хотя вывод дан пока и
двойственный, но самой науке фоноскопии такая двойственность отнюдь не
присуща, что просто слишком краток был срок для вынесения окончательного
суждения, что нужны ещЈ магнитные записи, но что если говорить о личной
{288} догадке Рубина, то...
Хозяин слушал уже не сонно, а сморщась брезгливо. И, не дождавшись
конца объяснений, перебил:
-- Ворожи-ила бабка на бобах! На что мне ваша "наука"? Мне --
преступника надо поймать. Докладайте ответственно: преступник здесь, на
столе, у вас лежит, это точно? На свободе он не гуляет? Кроме этих пяти?
И смотрел исподлобья. А они стояли перед ним, ни обо что не опершись.
Бумажные ленты из опущенных рук Рубина волочились по полу. ЧЈрным драконом
Смолосидов припал у магнитофона за их спинами.
Рубин смялся. Он ожидал бы говорить вообще не в этом аспекте.
Ройтман, более привыкший к манере начальства, сказал по возможности
отважно:
-- Да, Фома Гурьянович. Я, собственно... Мы, собственно... Мы уверены,
что -- среди этих пяти.
(А что он мог ещЈ сказать?..)
Фома теснее прищурил глаз.
-- Вы -- отвечаете за свои слова?
-- Да, мы... Да... отвечаем...
Осколупов тяжело поднялся с дивана:
-- Смотрите, я за язык не тянул. Сейчас поеду министру доложу. Обоих
сукиных сынов арестуем!
(Он так сказал это, враждебно глядя, что можно было понять -- именно
их-то двоих и арестуют.)
-- Подождите, -- возразил Рубин. -- Ну, ещЈ хоть сутки! Дайте нам
возможность обосновать полное доказательство!
-- А вот, следствие начнЈтся -- пожалуйста, на стол к следователю
микрофон -- и записывайте их хоть по три часа.
-- Но один из них будет невиновен! -- воскликнул Рубин.
-- Как это -- невиновен? -- удивился Осколупов и полностью раскрыл
зелЈные глаза. -- Совсем уж ни в чЈм и не виновен?.. Органы найдут,
разберутся.
И вышел, слова доброго не сказав адептам новой науки.
У Осколупова был такой стиль руководства: никого из подчинЈнных никогда
не хвалить -- чтобы больше {289} старались. Это был даже не лично его стиль,
этот стиль нисходил от Самого.
А всЈ-таки было обидно.
Они сели на те самые стулья, на которых незадолго мечтали о великом
будущем зарождающейся науки. И смолкли.
Как будто растоптали всЈ, что они так ажурно и хрупко построили. Как
будто фоноскопия была вовсе и ненужна.
Если вместо одного можно арестовать двух, -- то почему и не всех
пятерых для верности?
Ройтман внятно почувствовал, как шатка новая группа, вспомнил, что
Акустическая наполовину разогнана, -- и сегодняшнее ночное ощущение
неуютности мира и одинокости в нЈм опять посетило его.
А в Рубине угасла вся непрерывная многочасовая самозабвенная вспышка.
Он вспомнил, что печень у него болит, и болит голова, и выпадают волосы, и
стареет его жена, и сидеть ему ещЈ больше пяти лет, и с каждым годом всЈ
гнут и гнут революцию в болото аппаратчики проклятые -- и вот ошельмовали
Югославию.
Но они не высказали всего подуманного, а просто сидели и молчали.
И Смолосидов молчал за их затылками.
На стене уже была приколота Рубиным карта Китая с коммунистической
территорией, закрашенной красным карандашом.
Эта карта только и согревала его. Несмотря ни на что, несмотря ни на
что -- а мы побеждаем...
Постучали и вызвали Ройтмана. Начиналась объединЈнная
партийно-комсомольская политучЈба и надо было, чтоб он шЈл загонять своих
подчинЈнных и присутствовать сам.

{290}