90. На задней лестнице

С мыслями расстроенными, пораженный еще известием об аресте Руськи
(параша об этом возникла два часа назад, после взлома его стола Шикиным,
подтвердилась же на вечерней поверке отсутствием Руськи, как бы не
замечаемым дежурными), Нержин едва не забыл об условленной встрече с
Герасимовичем.
Режим неуклонимо привел его через пятнадцать минут снова к тем же двум
столам, к тем развЈрнутым журналам и опрокинутому усилителю, еще закапанному
симочкиными слезами. И теперь казнены были Глеб и Симочка два часа сидеть
друг против друга (и завтра, и послезавтра, и каждый день, и целые дни) и
прятать глаза в бумаги, избегая встретиться.
Но на больших электрических часах перепрыгнула минутная стрелка,
подходя уже к четверти десятого -- и Нержин вспомнил. Не очень было сейчас
настроение толковать о разумном обществе -- а может и хорошо как раз. Он
запер левую стойку стола, где хранились его главные записи, и, ничего не
свЈртывая и не гася настольной лампы, с папиросой в зубах вышел в коридор.
Неторопливой развалкой прошЈл до остеклЈнной двери, ведущей на заднюю
лестницу, толкнул еЈ. Как ожидалось, она была незаперта.
Нержин лениво оглянулся. По всей длине коридора не было ни человека.
Тогда резким движением он перешагнул порог, с деревянного пола на цементный,
тем уйдя со стрелы коридора и, придерживая, прикрыл за собою дверь без шума.
И стал подниматься по лестнице в густеющую темноту, чуть попыхивая и
посвечивая себе папиросой.
Окно Железной Маски не светилось. Сквозь одно из наружных на верхнюю
площадку втекала полоса слабого мреющего света.
Дважды зацепясь о хлам, сложенный на лестнице, Нержин на верхних
ступеньках приглушенно окликнул: {313}
-- Тут есть кто?
-- Кто это? -- отозвался из темноты голос тоже приглушенный, то ли
Герасимовича, то ли нет.
-- Да это -- я, -- растянул Нержин, чтобы можно было угадать его, и
посильнее пыхнул папироской, освещая себя.
Герасимович зажЈг острый лучик маленького карманного фонарика, указал
им на тот же самый чурбак, на котором Нержин вчера днЈм отсиживался после
свидания, и погасил. Сам он примостился на таком же втором.
На всех стенах таились, густились невидимые картины крепостного
художника.
-- Вот видите, какие мы ещЈ телята в конспирации, даже просидев так
долго в тюрьме, -- сказал Герасимович. -- Мы не предусмотрели простого:
входящий ничем не компрометирован, а тот, кто ждал в темноте, не может
окликать. Надо было придумать условную фразу при подъЈме на лестницу.
-- Да-а, -- усаживался Нержин. -- Каждый из нас должен быть и жнец, и
швец, и в дуду игрец. Успевать работать для хлеба, и строить душу, и ещЈ
уметь бороться с сытым аппаратом ГБ -- а сколько их? миллиона два? Надо
прожить сколько жизней в одной! -- мудрено ли, что мы не справляемся?.. Как
вы думаете, а Мамурин не может лежать на кровати в темноте? А то мы с равным
успехом можем беседовать в кабинете Шикина.
-- Перед тем, как идти сюда, я удостоверился: он в СемЈрке. Если
вернЈтся -- мы его обнаружим первые. Итак, перехожу к сути.
Он это говорил делово, но была в его голосе усталость и отвлечЈнность.
-- Собственно, я собирался просить вас отложить наш разговор... Но дело
в том, что я на днях отсюда уеду.
-- Так точно знаете?
-- Да.
-- Вообще, я тоже уеду, ну не так быстро. Не угодил...
-- Так если бы знать, что мы с вами окажемся на одной пересылке --
поговорили бы там, уж там-то время будет. Но тюремная история учит нас ни
одного разговора не откладывать. {314}
-- Да. Я тоже так вывел.
-- Итак, вы сомневаетесь в том, что можно разумно построить общество?
-- Очень сомневаюсь. До полного неверия.
-- А между тем, это совсем несложно. Только строить его -- дело элиты,
а не ослиного скопа. Интеллектуальной, технической элиты. И общество надо
строить не "демократическое", не "социалистическое", это всЈ признаки не из
того ряда. Общество надо строить интеллектуальное. Оно обязательно и будет
разумным.
-- Ну во-от, -- разочарованно потянул Нержин. -- Вот вы и накидали.
Тремя фразами накидали -- за три вечера не разобраться. Во-первых,
интеллектуальное -- чем отличается от рационального? А его мы уже знаем, нам
французские рационалисты уже одну великую революцию сделали, избавьте.
-- То были -- болтуны, а не рационалисты. Интеллектуалы -- ещЈ своей
революции не делали.
-- И не сделают. Они -- головастики... Интеллектуальное общество -- это
у вас какое? Это, очевидно, вне-этическое и внерелигиозное?
-- Не обязательно. Это можно предусмотреть.
-- Предусмотреть! Но вот вы же не предусматриваете. Интеллектуальное
общество -- как можно себе представить? Инженеры без священников. ВсЈ очень
хорошо функционирует, разумнейшее хозяйство, каждый у правильного дела -- и
быстрое накопление благ. Но этого мало, поймите! Цели общества не должны
быть материальны!
-- Это -- уже поздняя поправка. А пока что для большинства стран
мира...
-- О пока что я и разговаривать не хочу! А потом поздно будет! Вы же
мне говорите о разумном устройстве!.. Дальше. "Не социалистическое" -- это
мне наплевать, форма собственности имеет значение десятое, и неизвестно,
какая лучше. Но вот "не демократическое" -- это меня пугает. Это -- что
такое? Почему?
Из густой тьмы Герасимович отвечал точными нужными словами, не вставляя
сорных, как пишутся хорошие книги, как бывает, когда обдумано прежде, чем
сказано.
-- Мы изголодались по свободе, и нам кажется: нужна {315} безграничная
свобода. А свобода нужна ограниченная, иначе не будет слаженного общества.
Только не в тех отношениях ограниченная, как зажимают нас. И -- честно
предупредить заранее, не обманывать. Нам демократия кажется солнцем
незаходящим. А что такое демократия? -- угождение грубому большинству.
Угождение большинству означает: равнение на посредственность, равнение по
низшему уровню, отсечение самых тонких высоких стеблей. Сто или тысяча
остолопов своим голосованием указывают путь светлой голове.
-- Хм-м, -- недоуменно мычал Нержин. -- Это для меня ново... Это я --
не понимаю... не знаю... Думать надо... Я привык -- демократия... А что же
вместо демократии?
-- Справедливое неравенство! Неравенство, основанное на истинных
дарованиях, природных и развитых. Хотите -- авторитарное государство, хотите
-- власть духовной элиты. Власть самоотверженных, совершенно бескорыстных и
светоносных людей.
-- Батюшки! Да это в идеале бы -- пожалуйста. Но как эта элита
отберЈтся? И, главное, как остальных убедить, что это -- та самая элита?
Ведь ум на лбу не написан, честность огнЈм не светится... Это нам и про
социализм обещали, что только в ангельских одеяниях будут руководить, а --
какие хари вылезли?.. Тут мно-ого вопросов... А -- с партиями как? Вернее:
как бы совсем без партий -- и старого типа и, упаси Господь, Нового Типа?
Человечество ждЈт пророка, кто б научил, как вообще без партий жить! Всякая
партийность -- тоже ведь строжка под большинство, под дисциплину, говори,
что не думаешь. Всякая партия корЈжит и личность и справедливость. Лидер
оппозиции критикует правительство не потому что оно действительно ошиблось,
а потому что -- зачем тогда оппозиция?
-- Ну вот, вы сами идЈте от демократии к моей системе.
-- ЕщЈ не иду! Это -- немножко... НасчЈт авторитарности? Конечно, нужен
авторитет в государстве, но какой? Этический! Не власть на штыках, а чтоб --
любили и уважали. Чтоб сказал: соотечественники, не надо, это дурно! -- и
все бы сразу прониклись: верно ведь, {316} плохо! отвергнем! не будем! Где
вы такое возьмЈте?.. А то говорится "авторитарность", а вылупляется --
тоталитарность. По мне бы, так что-нибудь швейцарское, помните у Герцена?
Тем сильнее власть, чем ниже: самая большая -- сельский сход, самый
бесправный человек в государстве -- президент... Ну, да это смеюсь... Вообще
не рано ли мы с вами занялись? Разумное устройство! Разумней бы толковать --
как из безразумного выбраться? Мы и этого не умеем, хоть и ближе.
-- Это и есть главный предмет нашей беседы, -- раздался спокойный голос
из темноты. И так просто, будто говорилось о замене перегоревшей радиолампы
в схеме:
-- Я думаю, что нам, русским техническим интеллигентам, пришло время
сменить в России образ правления.
Нержин вздрогнул. Впрочем, не от недоверия: он ещЈ по наружности
чувствовал к Герасимовичу родственность, хотя разговориться им не
приходилось до сих пор.
Тихий ровный голос из темноты говорил сдержанно и чуть торжественно, от
чего Нержин ощутил перебеги ознобца вдоль хребта.
-- Увы, самопроизвольная революция в нашей стране невозможна. Даже в
прежней России, где была почти невозбранная свобода разлагать народ,
понадобилось три года раскачивать войной -- да какой! А у нас анекдот за
чайным столом стоит головы, какая ж революция?
-- Только не "увы"! -- откликнулся Нержин. -- Ну еЈ к чЈрту, революцию:
элиту же вашу первую и перережут. ВсЈ образованное и прекрасное выбьют, всЈ
доброе разорят.
-- Хорошо, не "увы". Но от этого многие из нас стали полагать надежды
на помощь извне. Мне кажется это глубокой и вредной ошибкой. В
"Интернационале" не так глупо сказано: "Никто не даст нам избавленья!
добьЈмся мы освобожденья своею собственной рукой!" Надо понять, что чем
состоятельней и привольней живЈтся на Западе, тем меньше западному человеку
хочется воевать за тех дураков, которые дали сесть себе на шею. И они правы,
они не открывали своих ворот бандитам. Мы заслужили свой режим и своих
вождей, нам и расхлЈбывать.
-- Дождутся и они. {317}
-- Конечно, дождутся. В благополучии есть губящая сила. Чтобы продлить
его на год, на день -- человек жертвует не только всем чужим, но всем
святым, но даже простым благоразумием. Так они вскормили Гитлера, так они
вскормили Сталина, отдавали им по пол-Европы, теперь -- Китай. Охотно
отдадут Турцию, если этим хоть на неделю отсрочат всеобщую мобилизацию у
себя. Они -- конечно погибнут. Но мы -- раньше.
-- Раньше.
-- В том беда, что надежда на американцев освобождает нашу совесть и
расслабляет нашу волю: мы получаем право не бороться, подчиняться, жить по
течению и постепенно вырождаться. Я не согласен, будто наш народ с годами в
чЈм-то там прозревает, что-то в нЈм назревает... Говорят: целый народ нельзя
подавлять без конца. Ложь! Можно! Мы же видим, как наш народ опустошился,
одичал, и снизошло на него равнодушие уже не только к судьбам страны, уже не
только к судьбе соседа, но даже к собственной судьбе и судьбе детей.
Равнодушие, последняя спасительная реакция организма, стала нашей
определяющей чертой. Оттого и популярность водки -- невиданная даже по
русским масштабам. Это -- страшное равнодушие, когда человек видит свою
жизнь не надколотой, не с отломанным уголком, а так безнадЈжно
раздробленной, так вдоль и поперЈк изгаженной, что только ради алкогольного
забвения ещЈ стоит оставаться жить. Вот если бы водку запретили -- тотчас бы
у нас вспыхнула революция. Но беря сорок четыре рубля за литр, обходящийся
десять копеек, коммунистический Шейлок не соблазнится сухим законом.
Нержин не отзывался и не шевелился. Герасимовичу было чуть видимо его
лицо в слабом неясном отсвете от фонарей зоны и потом, наверно, от потолка.
Совсем не зная этого человека, решился Илларион выговорить ему такое, чего и
друзья закадычные шЈпотом на ухо не осмеливались в этой стране.
-- Испортить народ -- довольно было тридцати лет. Исправить его --
удастся ли за триста? Поэтому надо спешить. Ввиду несбыточности всенародной
революции и вредности надежд на помощь извне, выход остаЈтся один:
обыкновеннейший дворцовый переворот. Как говорил {318} Ленин: дайте нам
организацию революционеров -- и мы перевернЈм Россию! Они сбили организацию
-- и перевернули Россию!
-- О, не дай Бог!
-- Я думаю, нет затруднений создать подобную организацию при нашем
арестантском знании людей и умении со взгляда отметать предателей -- вот как
мы сейчас друг Другу доверяем, с первого разговора. Нужно всего от трЈх до
пяти тысяч отважных, инициативных и умеющих владеть оружием людей, плюс --
кому-нибудь из технических интеллигентов...
-- Которые атомную бомбу делают?
-- ... установить связь с военными верхами...
-- То есть, со шкурами барабанными!
-- ... чтоб обеспечить их благожелательный нейтралитет. Да и убрать-то
надо только: Сталина, Молотова, Берию, ещЈ нескольких человек. И тут же по
радио объявить, что вся высшая, средняя и низшая прослойка остаЈтся на
местах.
-- ОстаЈтся?! И это -- ваша элита?..
-- Пока! Пока. В этом особенность тоталитарных стран: трудно в них
переворот совершить, но управлять после переворота ничего не стоит.
Макиавелли говорил, что, согнав султана, можно завтра во всех мечетях
славить Христа.
-- Ой, не прошибитесь! ЕщЈ неизвестно, кто кого ведЈт: султан ли -- их,
или они -- его, только сами не сознают. И потом: этот нейтралитет
генерал-кабанов, которые целые дивизии толпами гнали на минные поля, чтоб
только самих себя сберечь от штрафняка? Да они в клочья разорвут всякого за
свой свинарник!.. И потом же -- Сталин от вас уйдЈт подземным ходом!.. И
потом ваших инициативных пять тысяч, если не возьмут сексотами, так --
пулемЈтами, из секретов... И потом, -- волновался Нержин, -- пяти тысяч
таких, как вы -- в России нет! И потом -- только в тюрьме, а не на семейной
воле, мужчина так свободен в мыслях, не связан в поступках и готов к
жертвам! -- а из тюрьмы-то как раз ничего и не сделаешь!.. Вы хотели, чтоб я
искал недочЈтов в вашем проекте? Да он из одних недочЈтов и состоит!! Это --
урок нашему физико-математическому надмению: что обществен- {319} ная
деятельность -- тоже специальность, да какая! Бесселевой функцией еЈ не
опишешь! Но даже не в этом! даже не в этом! -- он уже слишком громко говорил
для чЈрной тихой лестницы. -- Вы имели несчастье искать советчика во мне! --
а я вообще не верю, что на Земле можно устроить что-нибудь доброе и прочное.
Как же я возьмусь советовать, если я сам не выдеру ног из сомнений?
С ледяною ровностью Герасимович напомнил:
-- Перед самым тем, как был изобретен спектральный анализ, Огюст Конт
утверждал, что человечество никогда не узнает химического состава звЈзд. И
тут же -- узнали! Когда вы на прогулке шагаете, развевая фронтовой шинелью
-- вы кажетесь другим.
Нержин запнулся. Он вспомнил вчерашнее спиридоново "волкодав прав, а
людоед нет" и как Спиридон просил у самолЈта атомной бомбы на себя. Эта
простота могла захватно овладеть сердцем, но Нержин отбивался, сколько мог:
-- Да, я иногда увлекаюсь. Но ваш проект слишком серьЈзен, чтобы
разрешить высказаться сердцу. А вы не помните той франсовской старухи в
Сиракузах? -- она молилась, чтобы боги послали жизни ненавистному тирану
острова, ибо долгий опыт научил еЈ, что всякий последующий тиран бывает
жесточе предыдущего? Да, мерзок наш режим, но откуда вы уверены, что у вас
получится лучше? А вдруг -- хуже? Оттого, что вы хорошо хотите? А может и до
вас хотели хорошо? Сеяли рожь, а выросла лебеда!.. Да чего там наша
революция! Вы оглядитесь на... двадцать семь веков! На все эти виражи
бессмысленной дороги -- от того холма, где волчица кормила близнецов, от той
долины олив, где чудесный мечтатель проезжал на ослике -- и до наших
захватывающих высот, до наших угрюмых ущелий, где только гусеницы самоходных
пушек скрежещут, до наших перевалов обледенелых, где через лагерные бушлаты
проскваживает семидесятиградусный ветер Оймякона! -- я не вижу, зачем мы
карабкались? зачем мы сталкивали друг друга в пропасти? Сотни лет поэты и
пророки напевали нам о сияющих вершинах Будущего! -- фанатики! они забыли,
что на вершинах ревут ураганы, скудна растительность, нет воды, что с вершин
так легко сломать себе голову? Вот здесь, посветите, есть та- {320} кой
Замок святого Грааля...
-- Я видел.
-- Там ещЈ будто всадник доскакал и узрел -- ерунда! Никто не доскачет,
никто не узрит! И меня тоже отпустите в скромную маленькую долинку -- с
травой, с водой.
-- На-зад? -- раздельно, без выражения отчеканил Герасимович.
-- Да если б я верил, что у человеческой истории существует перед и
зад! Но у этого спрута нет ни зада, ни переда. Для меня нет слова, более
опустошЈнного от смысла, чем "прогресс". Илларион Палыч, какой прогресс? От
чего? И к чему? За двадцать семь столетий стали люди лучше? добрей? или хотя
бы счастливей? Нет, хуже, злей и несчастней! И всЈ это достигнуто только
прекрасными идеями!
-- Нет прогресса? нет прогресса? -- тоже переступая осторожность,
заспорил Герасимович омоложенным голосом. -- Этого нельзя простить человеку,
соприкасавшемуся с физикой. Вы не видите разницы между скоростями
механическими и электромагнитными?
-- Зачем мне авиация? Нет здоровей, как пешком и на лошадках! Зачем мне
ваше радио? Чтоб засмыкать великих пианистов? Или чтоб скорей передать в
Сибирь приказ о моЈм аресте? Нехай себе везут на почтовых.
-- Как не понять, что мы -- накануне почти бесплатной энергии, значит
-- избытка материальных благ. Мы растопим Арктику, согреем Сибирь, озеленим
пустыни. Мы через двадцать-тридцать лет сможем ходить по продуктам, они
станут бесплатны, как воздух. Это -- прогресс?
-- Избыток -- это не прогресс! Прогрессом я признал бы не материальный
избыток, а всеобщую готовность делиться недостающим! Но -- ничего вы не
успеете! Не согреете вы Сибири! Не озелените пустынь! ВсЈ, простите, к ...ям
размечут атомными бомбами! ВсЈ к ...ям перепашут реактивной авиацией!
-- Но беспристрастно -- окиньте эти виражи! Мы не только делали, что
ошибались -- мы и всползали наверх. Мы искровавили наши нежные мордочки об
обломки скал -- но всЈ-таки мы уже на перевале...
-- На Оймяконе!.. {321}
-- ВсЈ-таки на кострах мы уже друг друга не жжЈм...
-- Зачем возиться с дровами, есть душегубки!
-- ВсЈ-таки веча, где аргументировали палками, заменились парламентами,
где побеждают доводы! ВсЈ-таки у первобытных народов отвоЈван habeas corpus
act! И никто не велит вам в первую брачную ночь отсылать жену сюзерену. Надо
быть слепым, чтобы не увидеть, что нравы всЈ-таки смягчаются, что разум
всЈ-таки одолевает безумие...
-- Не вижу!
-- Что всЈ-таки созревает понятие человеческая личность!
По всему зданию разнЈсся продолжительный электрический звонок. Он
значил: без четверти одиннадцать, сдавать всЈ секретное в сейфы и
опечатывать лаборатории.
Оба поднялись головами в слабый фонарный свет от зоны.
Пенсне Герасимовича переливало как два алмаза.
-- Так что же? Вывод? Отдать всю планету на разврат? Не жалко?
-- Жалко, -- уже ненужным шЈпотом, упавшим шЈпотом согласился Нержин.
-- Планету -- жалко. Лучше умереть, чем до этого дожить.
-- Лучше -- не допустить, чем умереть! -- с достоинством возразил
Герасимович. -- Но в эти крайние годы всеобщей гибели или всеобщего
исправления ошибок -- какой же другой выход предлагаете вы? фронтовой
офицер! старый арестант!
-- Не знаю... не знаю... -- видно было в четверть-свете, как мучился
Нержин. -- Пока не было атомной бомбы, советская система, худостройная,
неповоротливая, съедаемая паразитами, обречена была погибнуть в испытании
временем. А теперь если у наших бомба появится -- беда. Теперь вот разве
только...
-- Что?! -- припирал Герасимович.
-- Может быть... новый век... с его сквозной информацией...
-- Вам же радио не нужно!
-- Да его глушат... Я говорю, может быть в новый век откроется такой
способ: слово разрушит бетон?
- Чересчур противоречит сопромату. {322}
-- Так и диамату! А всЈ-таки?.. Ведь помните: в Начале было Слово.
Значит, Слово -- исконней бетона? Значит, Слово -- не пустяк? А военный
переворот... невозможно...
-- Но как вы это себе конкретно представляете?
-- Не знаю. Повторяю: не знаю. Здесь -- тайна. Как грибы по некой тайне
не с первого и не со второго, а с какого-то дождя -- вдруг трогаются всюду.
Вчера и поверить было нельзя, что такие уроды могут вообще расти -- а
сегодня они повсюду! Так тронутся в рост и благородные люди, и слово их --
разрушит бетон.
-- Прежде того понесут ваших благородных кузовами и корзинами --
вырванных, срезанных, усечЈнных...