91. Да оставит надежду входящий

Вопреки предчувствиям и страхам понедельник проходил благополучно.
Тревога не покинула Иннокентия, но и равновесное состояние, завоеванное им
после полудня, тоже сохранялось в нем. Теперь надо было на вечер обязательно
скрыться в театр, чтобы перестать бояться каждого звонка у дверей.
Но зазвонил телефон. Это было незадолго до театра, когда Дотти выходила
из ванной.
Иннокентий стоял и смотрел на телефон как собака на ежа.
-- Дотти, возьми трубку! Меня нет, и не знаешь, когда буду. Ну их к
черту, вечер испортят.
Дотти еще похорошела со вчерашнего дня. Когда нравилась -- она всегда
хорошела, а оттого больше нравилась -- и еще хорошела.
Придерживая полы халата, она мягкой походкой подошла к телефону и
властно-ласково сняла трубку.
-- Да... Его нет дома... Кто, кто?.. -- и вдруг преобразилась
приветливо и повела плечами, был у неЈ такой жест угоды. -- Здравствуйте,
товарищ генерал!.. Да, теперь узнаю... -- Быстро прикрыла микрофон рукой и
прошептала: -- Шеф! Очень любезен.
Иннокентий заколебался. Любезный шеф, звонящий {323} вечером сам...
Жена заметила его колебание:
-- Одну минуточку, я слышу дверь открылась, как бы не он. Так и есть!
Ини! Не раздевайся, быстро сюда, генерал у телефона!
Какой бы не сидел по ту сторону телефона закоснелый в подозрениях
человек, он по тону Дотти почти мог видеть, как Иннокентий торопливо вытирал
ноги в дверях, как пересек ковЈр и взял трубку.
Шеф был благодушен. Он сообщал: только что окончательно утверждено
назначение Иннокентия. В среду он вылетит самолЈтом с пересадкой в Париже,
завтра надо сдать последние дела, а сейчас явиться на полчасика для
согласования кое-каких деталей. Машина за Иннокентием уже выслана.
Иннокентий разогнулся от телефона другим человеком. Он вдохнул с такой
счастливой глубиной, что воздух как будто имел время распространиться по
всему его телу. Он выдохнул с медленностью -- и вместе с воздухом вытолкнул
сомнения и страхи.
Невозможно было поверить, что вот так по канату при косом ветре можно
идти, идти -- и не сваливаться.
-- Представь, Дотик, в среду лечу! А сейчас... Но Дотик, прислонявшая
ухо к трубке, уже слышала всЈ и сама. Только она разогнулась совсем не
радостная: отдельный отъезд Иннокентия, ещЈ объяснимый и допустимый
позавчера, сегодня был оскорблением и раной.
-- Как ты думаешь, -- она поднадула губы, -- "кое-какие детали", это
может быть всЈ-таки и я?
-- Да... м-м-может быть...
-- А что ты там вообще говорил обо мне?
Да что-то говорил. Что-то говорил, чего не мог бы ей сейчас повторить,
что и переигрывать уже было поздно.
Но уверенность, вчера приобретенная, позволяла Дотти говорить со
свободою:
-- Ини, мы всЈ открывали вместе! ВсЈ новое мы видели вместе! А к
ЖЈлтому Дьяволу ты хочешь ехать без меня? Нет, я решительно не согласна, ты
должен думать об обоих!
И это -- ещЈ лучшее изо всего, что она произнесЈт потом. Она ещЈ будет
потом при иностранцах повторять {324} глупейшие казЈнные суждения, от
которых сгорят уши Иннокентия. Она будет поносить Америку -- и как можно
больше в ней покупать. Да нет, забыл, будет иначе: ведь он там откроется, и
что вообще уместится, в еЈ голове?
-- ВсЈ и устроится, Дотти, только не сразу. Пока я поеду представлюсь,
оформлюсь, познакомлюсь...
-- А я хочу сразу! Мне именно сейчас хочется! Как же я останусь?
Она не знала, на что просилась... Она не знала, что такое крученый
круглый канат под скользкими подошвами. И теперь ещЈ надо оттолкнуться и
сколько-то пролететь, а предохранительной сетки может быть нет. И второе
тело -- полное, мягкое, нежертвенное, не может лететь рядом.
Иннокентий приятно улыбнулся и потрепал жену за плечи:
-- Ну, попробую. Раньше разговор был иначе, теперь как удастся. Но во
всяком случае ты не беспокойся, я же очень скоро тебя...
Поцеловал еЈ в чужую щеку. Дотти нисколько не была убеждена. Вчерашнего
согласия между ними как не бывало.
-- А пока одевайся, не торопясь. На первый акт мы не попадЈм, но
цельность "Акулины" от этого... А на второй... Да я тебе ещЈ из министерства
звякну...
Он едва успел надеть мундир, как в квартиру позвонил шофЈр. Это не был
Виктор, обычно возивший его, ни Костя. ШофЈр был худощавый, подвижный, с
приятным интеллигентным лицом. Он весело спускался по лестнице, почти рядом
с Иннокентием, вертя на шнурочке ключ зажигания.
-- Что-то я вас не помню, -- сказал Иннокентий, застЈгивая на ходу
пальто.
-- А я даже лестницу вашу помню, два раза за вами приезжал. -- У шофЈра
была улыбка открытая и вместе плутоватая. Такого разбитнягу хорошо иметь на
собственной машине.
Поехали. Иннокентий сел сзади. Он не слушал, но шофЈр через плечо раза
два пытался пошутить по дороге. Потом вдруг резко вывернул к тротуару и
впритирку к нему остановился. Какой-то молодой человек в мягкой шляпе {325}
и в пальто, подогнанном по талии, стоял у края тротуара, подняв палец.
-- Механик наш, из гаража, -- пояснил симпатичный шофЈр и стал
открывать ему правую переднюю дверцу. Но дверца никак не поддавалась, замок
заел.
ШофЈр выругался в границах городского приличия и попросил:
-- Товарищ советник! Нельзя ли ему рядом с вами доехать? Начальник он
мой, неудобно.
-- Да пожалуйста, -- охотно согласился Иннокентий, подвигаясь. Он был в
опьянении, в азарте, мысленно захватывая назначение и визу, воображая, как
послезавтра утром сядет на самолЈт во Внукове, но не успокоится до Варшавы,
потому что и там его может догнать задерживающая телеграмма.
Механик, закусив сбоку рта длинную дымящую папиросу, пригнулся, вступил
в машину, сдержанно-развязно спросил:
-- Вы... не возражаете? -- и плюхнулся рядом с Иннокентием.
Автомобиль рванул дальше.
Иннокентий на миг скривился от презрения ("хам!"), но ушЈл опять в свои
мысли, мало замечая дорогу.
Пыхтя папиросой, механик задымил уже половину машины.
-- Вы бы стекло открыли! -- поставил его на место Иннокентий, поднимая
одну лишь правую бровь.
Но механик не понял иронии и не открыл стекла, а, развалясь на сиденьи,
из внутреннего кармана вынул листок, развернул его и протянул Иннокентию:
-- Товарищ начальник! Вы не прочтЈте мне, а? Я вам посвечу.
Автомобиль свернул в какую-то темноватую крутую улицу, вроде как будто
Пушечную. Механик зажЈг карманный фонарик и лучиком его осветил малиновый
листок. Пожав плечами, Иннокентий брезгливо взял листок и начал читать
небрежно, почти про себя:
"Санкционирую. Зам. Генерального Прокурора СССР... "
Он по-прежнему был в кругу своих мыслей и не мог спуститься, понять,
что механик? -- неграмотный, что ли, {326} или не разбирается в смысле
бумаги, или пьян и хочет пооткровенничать.
"Ордер на арест... читал он, всЈ ещЈ не вникая в читаемое,
... Володина Иннокентия Артемьевича, 1919-го... "
-- и только тут как одной большой иглой прокололо всЈ его тело по длине
и разлился вар внезапный по телу -- Иннокентий раскрыл рот -- но ещЈ не
издал ни звука, и ещЈ не упала на колени его рука с малиновым листком, как
"механик" впился в его плечо и угрожающе загудел:
-- Ну, спокойно, спокойно, не шевелись, придушу здесь!
Фонариком он слепил Володина и бил в его лицо дымом папиросы.
А листок отобрал.
И хотя Иннокентий прочЈл, что он арестован, и это означало провал и
конец его жизни, -- в короткое мгновение ему были невыносимы только эта
наглость, впившиеся пальцы, дым и свет в лицо.
-- Пустите, -- вскрикнул он, пытаясь своими слабыми пальцами
освободиться. До его сознания теперь уже дошло, что это действительно ордер,
действительно на его арест, но представлялось несчастным стечением
обстоятельств, что он попал в эту машину и пустил "механика" подъехать, --
представлялось так, что надо вырваться к шефу в министерство и арест
отменят.
Он стал судорожно дЈргать ручку левой дверцы, но и та не поддавалась,
заело и еЈ.
-- ШофЈр! Вы ответите! Что за провокация?! -- гневно вскрикнул
Иннокентий.
-- Служу Советскому Союзу, советник! -- с озорью отчеканил шофЈр через
плечо.
Повинуясь правилам уличного движения, автомобиль обогнул всю сверкающую
Лубянскую площадь, словно делая прощальный круг и давая Иннокентию
возможность увидеть в последний раз этот мир и пятиэтажную высоту слившихся
зданий Старой и Новой Лубянок, где предстояло ему окончить жизнь.
Скоплялись и прорывались под светофорами кучки автомобилей, мягко
переваливались троллейбусы, гудели {327} автобусы, густыми толпами шли люди
-- и никто не знал и не видел жертву, у них на глазах влекомую на расправу.
Красный флажок, освещЈнный из глубины крыши прожектором, трепетал в
прорезе колончатой башенки над зданием Старой Большой Лубянки. Он был -- как
гаршиновский красный цветок, вобравший в себя зло мира. Две бесчувственные
каменные наяды, полулЈжа, с презрением смотрели вниз на маленьких семенящих
граждан.
Автомобиль прошЈл вдоль фасада всемирно-знаменитого здания, собиравшего
дань душ со всех континентов, и свернул на Большую Лубянскую улицу.
-- Да пустите же! -- всЈ стряхивал с себя Иннокентий пальцы "механика",
впившиеся в его плечо у шеи.
ЧЈрные железные ворота тотчас растворились, едва автомобиль обернул к
ним свой радиатор, и тотчас затворились, едва он проехал их.
ЧЈрной подворотней автомобиль прошмыгнул во двор.
Рука "механика" ослабла в подворотне. Он вовсе снял еЈ с шеи Иннокентия
во дворе. Вылезая через свою дверцу, он деловито сказал:
-- Выходим!
И уже ясно стало, что был совершенно трезв.
Через свою незаколоженную дверцу вылез и шофЈр.
-- Выходите! Руки назад! -- скомандовал он. В этой ледяной команде кто
мог бы угадать недавнего шутника?
Иннокентий вылез из автомобиля-западни, выпрямился и -- хотя непонятно
было, почему он должен подчиняться -- подчинился: взял руки назад.
Арест произошЈл грубовато, но совсем не так страшно, как рисуется,
когда его ждЈшь. Даже наступило успокоение: уже не надо бояться, уже не надо
бороться, уже не придумывать ничего. Немотное, приятное успокоение,
овладевающее всем телом раненого.
Иннокентий оглянулся на неровно освещЈнный одним-двумя фонарями и
разрозненными окнами этажей дворик. Дворик был -- дно колодца, четырьмя
стенами зданий уходящего вверх.
-- Не оглядываться! -- прикрикнул "шофЈр". -- Марш!
Так в затылок друг другу втроЈм, Иннокентий в се- {328} редине, минуя
равнодушных в форме МГБ, они прошли под низкую арку, по ступенькам
спустились в другой дворик -- нижний, крытый, тЈмный, из него взяли влево и
открыли чистенькую парадную дверь, похожую на дверь в приЈмную известного
доктора.
За дверью следовал маленький очень опрятный коридор, залитый
электрическим светом. Его новокрашенные полы были вымыты чуть не только что
и застелены ковровой дорожкой.
"ШофЈр" стал странно щЈлкать языком, будто призывая собаку. Но никакой
собаки не было.
Дальше коридор был перегорожен остеклЈнной дверью с полинялыми
занавесками изнутри. Дверь была укреплена обрешЈткой из косых прутьев, какая
бывает на оградах станционных сквериков. На двери вместо докторской таблички
висела надпись:
"ПриЈмная арестованных".
Но очереди -- не было.
Позвонили -- старинным звонком с поворотной ручкой. Немного спустя
из-за занавески подглядел, а потом отворил дверь бесстрастный долголицый
надзиратель с небесно-голубыми погонами и белыми сержантскими лычками
поперЈк их. "ШофЈр" взял у "механика" малиновый бланк и показал надзирателю.
Тот пробежал его скучающе, как разбуженный сонный аптекарь читает рецепт --
и они вдвоЈм ушли внутрь.
Иннокентий и "механик" стояли в глубокой тишине перед захлопнутой
дверью.
"ПриЈмная арестованных" -- напоминала надпись, и смысл еЈ был такой же,
как: "Мертвецкая". Иннокентию даже не до того было, чтобы рассмотреть этого
хлюста в узком пальто, который разыгрывал с ним комедию. Может быть
Иннокентий должен был протестовать, кричать, требовать справедливости? -- но
он забыл даже, что руки держал сложенными назади, и продолжал их так
держать. Все мысли затормозились в нЈм, он загипнотизированно смотрел на
надпись: "ПриЈмная арестованных".
В двери послышался мягкий поворот английского замка. Долголицый
надзиратель кивнул им входить и пошЈл вперЈд первый, выделывая языком то же
призывное {329} собачье щЈлканье.
Но собаки и тут не было.
Коридор был так же ярко освещЈн и так же по-больничному чист.
В стене было две двери, выкрашенные в оливковый цвет. Сержант отпахнул
одну из них и сказал:
-- Зайдите.
Иннокентий вошЈл. Он почти не успел рассмотреть, что это была пустая
комната с большим грубым столом, парой табуреток и без окна, как "шофЈр"
откуда-то сбоку, а "механик" сзади накинулись на него, в четыре руки
обхватили и проворно обшарили все карманы.
-- Да что за бандитизм? -- слабо закричал Иннокентий. -- Кто дал вам
право? -- Он отбивался немного, но внутреннее сознание, что это совсем не
бандитизм и что люди" просто выполняют служебную работу, лишало движения его
-- энергии, а голос -- уверенности.
Они сняли с него ручные часы, вытащили две записные книжки, авторучку и
носовой платок. Он увидел в их руках ещЈ узкие серебряные погоны и поразился
совпадению, что они тоже дипломатические и что число звЈздочек на них --
такое же, как и у него. Грубые объятия разомкнулись. "Механик" протянул ему
носовой платок:
-- Возьмите.
-- После ваших грязных рук? -- визгливо вскрикнул и передЈрнулся
Иннокентий. Платок упал на пол.
-- На ценности получите квитанцию, -- сказал "шофЈр", и оба ушли
поспешно.
Долголицый сержант, напротив, не торопился. Покосясь на пол, он
посоветовал:
-- Платок -- возьмите.
Но Иннокентий не наклонился.
-- Да они что? погоны с меня сорвали? -- только тут догадался и вскипел
он, нащупав, что на плечах мундира под пальто не осталось погонов.
-- Руки назад! -- равнодушно сказал тогда сержант. -- Пройдите!
И защЈлкал языком.
Но собаки не было.
После излома коридора они оказались ещЈ в одном {330} коридоре, где по
обеим сторонам шли тесно друг ко другу небольшие оливковые двери с оваликами
зеркальных номеров на них. Между дверьми ходила пожилая истЈртая женщина в
военной юбке и гимнастЈрке с такими же небесно-голубыми погонами и такими же
белыми сержантскими лычками. Женщина эта, когда они показались из-за
поворота, подглядывала в отверстие одной из дверей. При подходе их она
спокойно опустила висячий щиток, закрывающий отверстие, и посмотрела на
Иннокентия так, будто он уже сотни раз сегодня тут проходил, и ничего
удивительного нет, что идЈт ещЈ раз. Черты еЈ были мрачные. Она вставила
длинный ключ в стальную навесную коробку замка на двери с номером "8", с
грохотом отперла дверь и кивнула ему:
-- Зайдите.
Иннокентий переступил порог и прежде, чем успел обернуться, спросить
объяснения -- дверь позади него затворилась, громкий замок заперся.
Так вот где ему теперь предстояло жить! -- день? или месяц? или годы?
Нельзя было назвать это помещение комнатой, ни даже камерой -- потому что,
как приучила нас литература, в камере должно быть хоть маленькое, да окошко
и пространство для хождения. А здесь не только ходить, не только лечь, но
даже нельзя было сесть свободно. Стояла здесь тумбочка и табуретка, занимая
собой почти всю площадь пола. Севши на табуретку, уже нельзя было вольно
вытянуть ноги.
Больше не было в каморке ничего. До уровня груди шла масляная оливковая
панель, а выше еЈ -- стены и потолок были ярко побелены и ослепительно
освещались из-под потолка большой лампочкой ватт на двести, заключЈнной в
проволочную сетку.
Иннокентий сел. Двадцать минут назад он ещЈ обдумывал, как приедет в
Америку, как, очевидно, напомнит о своЈм звонке в посольство. Двадцать минут
назад вся его прошлая жизнь казалась ему одним стройным целым, каждое
событие еЈ освещалось ровным светом продуманности и спаивалось с другими
событиями белыми вспышками удачи. Но прошли эти двадцать минут -- и здесь, в
тесной маленькой ловушке, вся его прошлая жизнь с той же убедительностью
представилась ему нагромождением {331} ошибок, грудой чЈрных обломков.
Из коридора не доносилось звуков, только раза два где-то близко
отпиралась и запиралась дверь. Каждую минуту отклонялся маленький щиток и
через остеклЈнный глазок за Иннокентием наблюдал одинокий пытливый глаз.
Дверь была пальца четыре в толщину -- и сквозь всю толщу еЈ от глазка
расширялся конус смотрового отверстия. Иннокентий догадался: оно было
сделано так, чтобы нигде в этом застенке арестант не мог бы укрыться от
взора надзирателя.
Стало тесно и жарко. Он снял тЈплое зимнее пальто, грустно покосился на
"мясо" от сорванных с мундира погонов. Не найдя на стенах ни гвоздика, ни
малейшего выступа, он положил пальто и шапку на тумбочку.
Странно, но сейчас, когда молния ареста уже ударила в его жизнь,
Иннокентий не испытывал страха. Наоборот, заторможенная мысль его опять
разрабатывалась и соображала сделанные промахи.
Почему он не прочЈл ордера до конца? Правильно ли ордер оформлен? Есть
ли печать? Санкция прокурора? Да, с санкции прокурора начиналось. Каким
числом ордер подписан? Какое обвинение предъявлено? Знал ли об этом шеф,
когда вызывал? Конечно, знал. Значит, вызов был обман? Но зачем такой
странный приЈм, этот спектакль с "шофЈром" и "механиком"?
В одном кармане он нащупал что-то твЈрдое маленькое. Вынул. Это был
тоненький изящный карандашик, выпавший из петли записной книжки. Иннокентия
очень обрадовал этот карандашик: он мог весьма пригодиться! Халтурщики! И
здесь, на Лубянке, -- халтурщики! -- обыскивать и то не умеют! Придумывая,
куда бы лучше карандашик спрятать, Иннокентий сломал его надвое, просунул
обломки по одному в каждый ботинок и пропустил там под ступни.
Ах, какое упущение! -- не прочесть, в чЈм его обвиняют! Может, арест
совсем не связан с этим телефонным разговором? Может быть, это ошибка,
совпадение? Как же теперь правильно держаться?
Или там вообще не было, в чЈм его обвиняют? Пожалуй и не было.
Арестовать -- и всЈ.
Времени ещЈ прошло немного -- но уже много раз {332} он слышал
равномерное гудение какой-то машины за стеной, противоположной коридору.
Гудение то возникало, то стихало. Иннокентию вдруг стало не по себе от
простой мысли: какая машина могла быть здесь? Здесь -- тюрьма, не фабрика --
зачем же машина? Уму сороковых годов, наслышанному о механических способах
уничтожения людей, приходило сразу что-то недоброе. Иннокентию мелькнула
мысль несуразная и вместе какая-то вполне вероятная: что это -- машина для
перемалывания костей уже убитых арестантов. Стало страшно.
Да, -- тем временем глубоко жалила его мысль, -- какая ошибка! -- даже
не прочесть до конца ордер, не начать тут же протестовать, что невиновен. Он
так послушно покорился аресту, что убедились в его виновности! Как он мог не
протестовать! Почему не протестовал? Получилось явно, что он ждал ареста,
был приготовлен к нему!
Он был прострелен этой роковой ошибкой! Первая мысль была -- вскочить,
бить руками, ногами, кричать во всЈ горло, что невиновен, что пусть откроют,
-- но над этой мыслью тут же выросла другая, более зрелая: что, наверно,
этим их не удивишь, что тут часто так стучат и кричат, что его молчание в
первые минуты всЈ равно уже всЈ запутало.
Ах, как он мог даться так просто в руки! -- из своей квартиры, с
московских улиц, высокопоставленный дипломат -- безо всякого сопротивления и
без звука отдался отвести себя и запереть в этом застенке.
Отсюда не вырвешься! О, отсюда не вырвешься!..
А, может быть, шеф его всЈ-таки ждЈт? Хоть под конвоем, но как
прорваться к нему? Как выяснить?
Нет, не ясней, а сложней и запутанней становилось в голове.
Машина за стеной то снова гудела, то замолкала.
Глаза Иннокентия, ослеплЈнные светом, чрезмерно ярким для высокого, но
узкого помещения в три кубометра, давно уже искали отдыха на единственном
чЈрном квадратике, оживлявшем потолок. Квадратик этот, перекрещенный
металлическими прутками, был по всему -- отдушина, хотя и неизвестно, куда
или откуда ведущая.
И вдруг с отчЈтливостью представилось ему, что эта отдушина -- вовсе не
отдушина, что через неЈ медленно {333} впускается отравленный газ, может
быть вырабатываемый вот этой самой гудящей машиной, что газ впускают с той
самой минуты, как он заперт здесь, и что ни для чего другого не может быть
предназначена такая глухая каморка, с дверью, плотно-пригнанной к порогу!
Для того и подсматривают за ним в глазок, чтобы следить, в сознании он
ещЈ или уже отравлен.
Так вот почему путаются мысли: он теряет сознание! Вот почему он уже
давно задыхается! Вот почему так бьЈт в голове!
Втекает газ! бесцветный! без запаха!!
Ужас! извечный животный ужас! -- тот самый, что хищников и едомых
роднит в одной толпе, бегущей от лесного пожара -- ужас объял Иннокентия и,
растеряв все расчЈты и мысли другие, он стал бить кулаками и ногами в дверь,
зовя живого человека:
-- Откройте! Откройте! Я задыхаюсь! Воздуха!!
Вот зачем ещЈ глазок был сделан конусом -- никак кулак не доставал
разбить стекло!
ИсступлЈнный немигающий глаз с другой стороны прильнул к стеклу и
злорадно смотрел на гибель Иннокентия.
О, это зрелище! -- вырванный глаз, глаз без лица, глаз, всЈ выражение
стянувший в себе одном! -- и когда он смотрит на твою смерть!..
Не было выхода!..
Иннокентий упал на табуретку.
Газ душил его...