94. Всегда врасплох

А на шарашке тоже было время завтрака и утреннего чая.
День этот, не предвещавший с утра ничего особенного, отмечен был сперва
только придирчивостью старшего лейтенанта Шустермана: он готовился к сдаче
смены и старался помешать арестантам спать после подъема. И прогулка была
неладная: после вчерашнего таяния взял ночью морозец -- и прогулочные
тореные дорожки обняла гололедица. Многие зэки выходили, делали один круг,
оскользаясь, и возвращались в тюрьму. В камерах же зэки, сидевшие на
кроватях кто внизу, а кто, свесив или поджав ноги, вверху, не спешили
вставать, а терли грудь, зевали, начинали "с утра пораньше" невесело шутить
друг над другом, над своей злополучной судьбой, {366} да рассказывали сны --
любимое арестантское занятие.
Но хотя среди этих снов были и переход мутного потока по мостику, и
натягивание на себя длинных сапог -- не было, однако, сна, который бы ясно
предсказывал гуртовой этап.
Сологдин с утра, как обычно, ходил на дрова. Он и ночью держал окно
приотворенным, а уходя на дрова, отворил его ещЈ шире.
Рубин, головой лежавший к тому же окну, не говорил с Сологдиным ни
слова. Он и сегодня ночью страдал бессонницей, лЈг поздно, ощутил теперь
холодную тягу из окна, -- но не стал вмешиваться в действия обидчика, а
надел меховую шапку со спущенными ушами, телогрейку, в таком виде укрылся с
головой одеялом и лежал подобранным кулЈм, не вставая на завтрак,
пренебрегая увещеваниями Шустермана и общим шумом в комнате, -- стараясь
дотянуть часы сна.
Потапов из первых встал, гулял, из первых позавтракал, уже попил и чаю,
уже заправил койку в жЈсткий параллелепипед, сидел читал газету -- но душой
рвался на работу (ему предстояло сегодня градуировать интересный прибор, им
самим сделанный).
Каша на завтрак была пшЈнная, поэтому многие завтракать не шли.
Герасимович, напротив, долго сидел в столовой, аккуратно и неторопливо
вкладывая в рот маленькие кванты каши. Невозможно было со стороны
предположить в нЈм теоретика дворцового переворота.
Из другого угла полупустой столовой Нержин глядел на него и размышлял,
верно ли отвечал ему вчера. Сомнение есть добросовестность познания, но до
какого же рубежа отступать в сомнении? Действительно, если нигде в мире не
останется свободного слова, "Таймс" будет послушно перепечатывать "Правду",
негры с Замбези -- подписываться на заЈм, луарские колхозники -- гнуться за
трудодни, партийные хряки -- отдыхать за десятью заборами в калифорнийских
садах -- для чего тогда останется жить?
До каких же пор уклоняться за "не знаю"?
Вяло отзавтракав, Нержин взобрался на последние пятнадцать свободных
минут к себе на верхнюю койку, {367} лег и смотрел в купол потолка.
В комнате продолжалось обсуждение события с Руськой. Ночевать он не
приходил и уже точно, что был арестован. В тюремном штабе содержалась
маленькая тЈмная клетушка, там его заперли.
Говорили не вполне открыто, не называли его вслух двойником, но
подразумевали. Говорили в том смысле, что паять ему срока уже некуда -- но
не переквалифицировали б ему, гады, двадцать пять ИТЛ на двадцать пять
одиночного (в тот год уже строились новые тюрьмы из камер-одиночек и всЈ
больше входило в моду одиночное заключение). Конечно, Шикин не станет
оформлять дело на двойничество. Но не обязательно же обвинять человека
именно в том, в чЈм он виноват: если он белобрысый, можно обвинить, что он
чернявый -- а дать приговор такой же, какой дают за белобрысого.
Глеб не знал, далеко ли зашло у Руськи с Кларой, и надо ли, осмелиться
ли успокоить еЈ? И как?
Рубин сбросил одеяло и предстал под общий хохот в меховой шапке и в
телогрейке. Смех лично над собой он, впрочем, сносил всегда безобидно, он не
терпел смеха над социализмом. Сняв шапку, но оставаясь в телогрейке и не
спуская ног на пол для одевания, так как это не имело теперь большого смысла
(сроки прогулки, умывания и завтрака всЈ равно были упущены), -- Рубин
попросил налить ему стакан чая -- и, сидя в постели, со всклоченной бородой,
бесчувственно вкладывал в рот белый хлеб с маслом и вливал горячую жидкость,
-- сам же, не продравши глаз, ушЈл в чтение романа Эптона Синклера, который
держал одной рукой рядом со стаканом. В настроении он был самом мрачном.
По шарашке уже шЈл утренний обход. Заступал младшина. Он считал головы,
а объявления делал Шустерман. Войдя в полукруглую комнату, Шустерман, как и
в предыдущих, объявил:
-- Внимание! ЗаключЈнным объявляется, что после ужина никто не будет
допускаться на кухню за кипятком, -- и по этому вопросу не стучать и не
вызывать дежурного!
-- Это чьЈ распоряжение? -- бешено взвопил Прянчиков, выскакивая из
пещеры составленных двухэтаж- {368} ных коек.
-- Начальника тюрьмы, -- веско ответил Шустерман.
-- Когда оно сделано??
-- Вчера.
Прянчиков потряс над головой кулаками на тонких худых руках, словно
призывая в свидетели небо и землю.
-- Это не может быть!! -- протестовал он. -- В субботу вечером мне сам
министр Абакумов обещал, что по ночам кипяток будет! Это по логике вещей!
Ведь мы работаем до двенадцати ночи!
Раскат арестантского хохота был ему ответом.
-- А ты не работай до двенадцати, му...к, -- пробасил ДвоетЈсов.
-- Мы не можем держать ночного повара, -- рассудительно объяснил
Шустерман.
И затем, взяв из рук младшины список, Шустерман гнетущим голосом, от
которого сразу всЈ стихло, объявил:
-- Внимание! Сейчас на работу не выходят и собираются на этап... Из
вашей комнаты: Хоробров! Михайлов! Нержин! СЈмушкин!.. Готовьте казЈнные
вещи к сдаче!
И проверяющие вышли.
Но четыре выкрикнутых фамилии как вихрем закружили всЈ в комнате.
Люди покинули чай, оставили недоеденные бутерброды и бросились друг ко
другу и к отъезжающим. Четыре человека из двадцати пяти -- это была
необычная, обильная жатва жертв. Заговорили все разом, оживлЈнные голоса
смешивались с упавшими и презрительно-бодрыми. Иные встали во весь рост на
верхних койках, размахивали руками, другие взялись за голову, третьи что-то
горячо доказывали, бия себя в грудь, четвЈртые уже вытряхивали подушки из
наволочек, а в общем вся комната представляла собой такой разноречивый
разворох горя, покорности, озлобления, решимости, жалоб и расчЈтов, и всЈ
это сгромождено в тесноте и в несколько этажей, что Рубин встал с кровати,
как был, в телогрейке, но в кальсонах, и зычно крикнул:
-- Исторический день шарашки! Утро стрелецкой {369} казни!
И развЈл руками перед общей картиной. ОживлЈнный вид его вовсе не
значил, что он рад этапу. Он равно бы смеялся и над собственным отъездом.
Перед красным словцом у него не устаивала ни одна святыня.
Этап -- это такая же роковая грань в жизни арестанта, как в жизни
солдата -- ранение. И как ранение может быть лЈгким или тяжЈлым, излечимым
или смертельным, так и этап может быть близким или далЈким, развлечением или
смертью.
Когда читаешь описание мнимых ужасов каторжной жизни у Достоевского, --
поражаешься: как покойно им было отбывать срок! ведь за десять лет у них не
бывало ни одного этапа!
Зэк живЈт на одном и том же постоянном месте, привыкает к своим
товарищам, к своей работе, к своему начальству. Как бы ни был он чужд
стяжанию, неизбежно он обрастает: у него появляется или присланный с воли
фибровый или сработанный в лагере фанерный чемодан. У него появляются:
рамочка, куда он вставляет фотографию жены или дочери; тряпичные тапочки, в
которых он ходит после работы по бараку, а на день прячет от обыска;
возможно даже, что он закосил лишние хлопчатобумажные брючки или не сдал
старые ботинки -- и всЈ это перепрятывает от инвентаризации к
инвентаризации. У него есть даже своя иголка, его пуговицы надЈжно пришиты,
и ещЈ у него хранится пара запасных. В кисете у него водится табачок.
А если он фраер - он держит ещЈ зубной порошок и иногда чистит зубы. У
него накопляется пачка писем от родных, заводится собственная книга,
обмениваясь которой, он прочитывает все книги лагеря.
Но как гром ударяет над его маленькой жизнью этап -- всегда без
предупреждения, всегда подстроенный так, чтобы застать зэка врасплох и в
последнюю возможную минуту. И вот торопливо рвутся в очко уборной письма
родных. И вот конвой -- если этап предстоит телячьими красными вагонами --
отрезает у зэка все пугови- {370} цы, а табак и зубной порошок высыпает на
ветер, ибо ими в пути может быть ослеплЈн конвоир. И вот конвой -- если этап
будет пассажирскими вагон-заками -- ожесточЈнно топчет чемоданы, не
влезающие в узкую вагонную камеру, а заодно ломает и рамочку от фотографии.
В обоих случаях отбирают книги, которых нельзя иметь в дороге, иголку,
которой можно перепилить решЈтку и заколоть конвоира, отметают как хлам
тряпичные тапочки и отбирают в пользу лагеря лишнюю пару брюк.
И очищенный от греха собственности, от наклонности к оседлой жизни, от
тяготения к мещанскому уюту (справедливо заклеймЈнному ещЈ Чеховым), от
друзей и от прошлого, зэк берЈт руки за спину и в колонне по четыре ("шаг
вправо, шаг влево -- конвой открывает огонь без предупреждения!"),
окружЈнный псами и конвойными, идЈт к вагону.
Вы все видели его в этот момент на наших железнодорожных станциях, --
но спешили трусливо потупиться, верноподданно отвернуться, чтобы конвойный
лейтенант не заподозрил вас в чЈм плохом и не задержал бы.
Зэк вступает в вагон -- и вагон прицепляют рядом с почтовым. Глухо
обрешеченный с обеих сторон, не просматриваемый с платформ, он идЈт по
мирному расписанию и везЈт в своей замкнутой душной тесноте сотни
воспоминаний, надежд и опасений.
Куда везут? Этого не объявляют. Что ждЈт зэка на новом месте? Медные
рудники? Лесоповал? Или заветная сельхоз-подкомандировка, где порой удаЈтся
испечь картошечку и можно есть от пуза скотий турнепс? Скрутит ли зэка цынга
и дистрофия от первого же месяца общих работ? Или ему посчастливится дать
лапу, встретить знакомого -- и он зацепится дневальным, санитаром или даже
помощником каптЈра? И разрешат ли на новом мете переписку? Или на много лет
пресекутся от него письма, и родные причтут его к мертвецам?..
Может быть, он и не доедет до места назначения? В телячьем вагоне умрЈт
от дизентерии? оттого, что шесть суток эшелон будут гнать без хлеба? Или
конвой забьЈт его молотками за чей-то побег? Или в конце пути из нетопленной
теплушки будут выбрасывать, как дрова, око- {371} ченевшие трупы зэков?
Красные эшелоны идут до СовГавани месяц...
Помяни, Господи, тех, кто не доехал!
И хотя с шарашки отпускали мягко, оставляли зэкам до первой тюрьмы даже
бритвы -- все эти вопросы с их вечной силой щемили сердца тех двадцати
арестантов, которые при утреннем обходе комнат во вторник были выкликнуты на
этап.
Беззаботная полу-вольная жизнь шарашечных зэков для них кончилась.