96. Мясо

По мере того, как этапируемых арестантов сгоняли в штаб тюрьмы, -- их
шмонали, а по мере того, как их {385} прошманывали -- их перегоняли в
запасную пустую комнату штаба, где стояло два голых стола и одна грубая
скамья. При шмоне неотлучно присутствовал сам майор Мышин и временами
заходил подполковник Климентьев. Туго налитому лиловому майору несручно было
наклоняться к мешкам и чемоданам (да и не подобало это его чину), но его
присутствие не могло не воодушевить вертухаев. Они рьяно развязывали все
арестантские тряпки, узелки, лохмотья и особенно придирались ко всему
писаному. Была инструкция, что уезжающие из спецтюрьмы не имеют права везти
с собой ни клочка писаного, рисованного или печатного. Поэтому большинство
зэков загодя сожгли все письма, уничтожили тетради заметок по своим
специальностям и раздарили книги.
Один заключЈнный, инженер Ромашов, которому оставалось до конца срока
шесть месяцев (он уже отбухал девятнадцать с половиной лет) открыто вЈз
большую папку многолетних вырезок, записей и расчЈтов по монтажу
гидростанций (он ждал, что едет в Красноярский край и очень рассчитывал
работать там по специальности). Хотя эту папку уже просматривал лично
инженер-полковник Яконов и поставил свою визу на выпуск еЈ, хотя майор Шикин
уже отправлял еЈ в Отдел, и там тоже поставили визу, -- вся многомесячная
исступлЈнная предусмотрительность и настойчивость Ромашова оказалась
зряшной: теперь майор Мышин заявил, что ему ничего об этой папке неизвестно,
и велел отобрать еЈ. ЕЈ отобрали и унесли, и инженер Ромашов остывшими, ко
всему привыкшими глазами посмотрел ей вслед. Он пережил когда-то и смертный
приговор, и этап телячьими вагонами от Москвы до СовГавани, и на Колыме в
колодце подставлял ногу под бадью, чтоб ему перешибло бадьЈю голень, и в
больнице отлежался от неизбежной смерти заполярных общих работ. Теперь над
гибелью десятилетнего труда и вовсе не стоило рыдать.
Другой заключЈнный, маленький лысый конструктор СЈмушкин, в воскресенье
так много стараний приложивший к штопке носков, был, напротив, новичок,
сидел всего около двух лет и то всЈ время в тюрьмах да на шарашке и теперь
крайне был перепуган лагерем. Но несмотря на перепуг и отчаяние от этапа, он
пытался {386} сохранить маленький томик Лермонтова, который был у них с
женой семейной святыней. Он умолял майора Мышина вернуть томик, не
по-взрослому ломал руки, оскорбляя чувства сиделых зэков, пытался прорваться
в кабинет к подполковнику .(его не пустили), -- и вдруг выхватил Лермонтова
из рук кума (тот в страхе отскочил к двери), с силой, которой в нЈм не
предполагали, оторвал зелЈные тиснЈные обложки, отшвырнул их в сторону, а
листы книги стал изрывать полосами, судорожно плача и крича:
-- Нате! Жрите! Лопайте!
-- и разбрасывать их по комнате.
Шмон продолжался.
Выходившие со шмона арестанты с трудом узнавали друг друга: по команде
сбросив в одну кучу синие комбинезоны, в другую -- казЈнное клеймЈное бельЈ,
в третью -- пальто, если оно было ещЈ не истрЈпано, они одевались теперь во
всЈ своЈ, либо же в сменку. За годы службы на шарашке они не выслужили себе
одежды. И это не было злобой или скупостью начальства. Начальство было
подведомственно государственному оку бухгалтерии.
Поэтому одни, несмотря на разгар зимы, остались теперь без белья и
натянули трусы и майки, много лет затхло пролежавшие в их мешках в каптЈрке
такими же нестиранными, какими были в день приезда из лагеря; другие обулись
в неуклюжие лагерные ботинки (у кого такие лагерные ботинки обнаружены были
в мешках, у того теперь полуботинки "вольного" образца с галошами
отбирались), иные -- в кирзовые сапоги с подковками, а счастливцы -- и в
валенки.
Валенки!.. Самое бесправное изо всех земных существ и меньше
предупреждЈнное о своЈм будущем, чем лягушка, крот или полевая мышь, -- зэк
беззащитен перед превратностями судьбы. В самой тЈплой глубокой норке зэк
никогда не может быть спокоен, что в наступившую ночь он обережЈн от ужасов
зимы, что его не выхватит рука с голубым обшлажным окаЈмком и не потащит на
северный полюс. Горе тогда конечностям, не обутым в валенки! Двумя
обмороженными ледышками он составит их на Колыме из кузова грузовика. Зэк
без собственных {387} валенок всю зиму живЈт притаясь, лжЈт, лицемерит,
сносит оскорбления ничтожных людей, или сам угнетает других -- лишь бы не
попасть на зимний этап. Но бестрепетен зэк, обутый в собственные валенки! Он
дерзко смотрит в глаза начальству и с улыбкой Марка Аврелия получает
обходную.
Несмотря на оттепель снаружи, все, у кого были собственные валенки, в
том числе Хоробров и Нержин, отчасти чтобы меньше ишачить на себе, а
главное, чтобы почувствовать их успокаивающую бодрящую теплоту всеми ногами
-- засунули ноги в валенки и гордо ходили по пустой комнате. Хотя ехали они
сегодня лишь в Бутырскую тюрьму, а там ничуть не было холодней, чем на
шарашке. Только бесстрашный Герасимович не имел ничего своего, и каптЈр дал
ему "на сменку" широкий на него, никак не запахивающийся длиннорукий бушлат,
"бывший в употреблении", и бывшие же в употреблении тупоносые кирзовые
ботинки.
Такая одежда особенно казалась смешна на нЈм из-за его пенсне.
Пройдя шмон, Нержин был доволен. ЕщЈ вчера днЈм в предвидении скорого
этапа, он заготовил себе два листика, густо исписанных карандашом, непонятно
для других: то опусканием гласных букв, то с использованием греческих, то
перемесью русских, английских, немецких, латинских слов, да ещЈ сокращЈнных.
Чтобы пронести листки через шмон, Нержин каждый из них надорвал, искомкал,
измял, как мнут бумагу для еЈ непрямого назначения, и положил в карман
лагерных брюк. При обыске надзиратель видел листки, но, ложно поняв,
оставил. Теперь если в Бутырках не брать их в камеру, а оставить в вещах,
они могут уцелеть и дальше.
На этих листках были тезисно изложены кое-какие факты и мысли из
сожжЈнных сегодня.
Шмон был закончен, все двадцать зэков загнаны в пустую ожидальню со
своими разрешЈнными к увозу вещами, дверь за ними затворилась и, в ожидании
воронка, к двери был приставлен часовой. ЕщЈ другой надзиратель был наряжен
ходить под окнами, скользя по обледенице, и отгонять провожающих, если они
появятся в обеденный перерыв. {388}
Так все связи двадцати отъезжающих с двумястами шестьюдесятью одним
остающимся были разорваны.
Этапируемые ещЈ были здесь, но уже их и не было здесь.
Сперва, заняв как попало места на своих вещах и на скамьях, они все
молчали.
Они додумывали каждый о шмоне: что было отнято у них и что удалось
пронести.
И о шарашке: что за блага терялись на ней, и какая часть срока была
прожита на ней, и какая часть срока осталась.
ЗаключЈнные -- любители пересчитывать время: уже потерянное и впредь
обречЈнное к утрате.
ЕщЈ они думали о родных, с которыми не сразу установится связь. И что
опять придЈтся просить у них помощи, ибо ГУЛаг -- такая страна, где взрослый
мужчина, работая в день по двенадцать часов, неспособен прокормить сам себя.
Думали о промахах или о своих сознательных решениях, приведших к этому
этапу.
О том, куда же зашлют? Что ждЈт на новом месте? И как устраиваться там?
У каждого по-своему текли мысли, но все они были невеселы.
Каждому хотелось утешения и надежды.
Поэтому когда возобновился разговор, что, может быть, их вовсе не в
лагерь шлют, а на другую шарашку, -- даже те, кто совсем в это не верили --
прислушались.
Ибо и Христос в Гефсиманском саду, твердо зная свой горький выбор, всЈ
ещЈ молился и надеялся.
Чиня ручку своего чемодана, всЈ время срывающуюся с крепления, Хоробров
громко ругался:
-- Ну, собаки! Ну, гады! Простого чемодана -- и того у нас сделать не
могут! Полгода предмайская вахта, полгода предоктябрьская, когда же
поработать без лихорадки? Ведь вот какая-то сволочь рационализацию внесла:
дужку двумя концами загнут и всунут в ручку. Пока чемодан пустой -- держит,
а -- нагрузи? Развили тяжЈлую индустрию, драть еЈ лети, так что последний
николаевский кустарь от стыда бы сгорел.
И кусками кирпича, отваленного от печки, выложен- {389} ной тем же
скоростным методом, Хоробров зло сбивал концы дужки в ушко.
Нержин хорошо понимал Хороброва. Всякий раз сталкиваясь с унижением,
пренебрежением, издевательством, наплевательством, Хоробров разъярялся -- но
как об этом было рассуждать спокойно? Разве вежливыми словами выразишь вой
ущемлЈнного? Именно сейчас, облачась в лагерное и едучи в лагерь, Нержин и
сам ощущал, что возвращается к важному элементу мужской свободы: каждое
пятое слово ставить матерное.
Ромашов негромко рассказывал новичкам, какими дорогами обычно возят
арестантов в Сибирь и, сравнивая куйбышевскую пересылку с горьковской и
кировской, очень хвалил первую.
Хоробров перестал стучать и в сердцах швырнул кирпичом об пол,
раздробляя в красную крошку.
-- Слышать не могу! -- закричал он Ромашову, и худощавое жЈсткое лицо
его выразило боль. -- Горький не сидел на той пересылке и Куйбышев не сидел,
иначе б их на двадцать лет раньше похоронили. Говори как человек: самарская
пересылка, нижегородская, вятская! Уже двадцатку отбухал, чего к ним
подлизываешься!
Задор Хороброва передался Нержину. Он встал, через часового вызвал
Наделашина и полнозвучно заявил:
-- Младший лейтенант! Мы видим в окно, что уже полчаса, как идЈт обед.
Почему не несут нам?
Младшина неловко стоптался и сочувственно ответил:
-- Вы сегодня... со снабжения сняты...
-- То есть, как это сняты? -- И слыша за спиной гул поддерживающего
недовольства, Нержин стал рубить:
-- Доложите начальнику тюрьмы, что без обеда мы никуда не поедем! И
силой посадить себя -- не дадимся!
-- Хорошо, я доложу! -- сейчас же уступил младшина. И виновато поспешил
к начальнику.
Никто в комнате не усомнился, стоит ли связываться. Брезгливое чаевое
благородство зажиточных вольняшек -- дико зэкам.
-- Правильно!
-- Тяни их!
-- Зажимают, гады!
-- Крохоборы! За три года службы один обед пожа- {390} лели!
-- Не уедем! Очень просто! Что они с нами сделают?
Даже те, кто был повседневно тих и смирен с начальством, теперь
расхрабрился. Вольный ветер пересыльных тюрем бил в их лица. В этом
последнем мясном обеде было не только последнее насыщение перед месяцами и
годами баланды -- в этом последнем мясном обеде было их человеческое
достоинство. И даже те, у кого от волнения пересохло горло, кому сейчас
невмоготу было есть, -- даже те, позабыв о своей кручине, ждали и требовали
этого обеда.
Из окна видна была дорожка, соединяющая штаб с кухней. Видно было, как
к дровопилке задом подошЈл грузовик, в кузове которого просторно лежала
большая Јлка, перекинувшись через борта лапами и вершинкой. Из кабины вышел
завхоз тюрьмы, из кузова спрыгнул надзиратель.
Да, подполковник держал слово. Завтра-послезавтра Јлку поставят в
полукруглой комнате, арестанты-отцы, без детей сами превратившиеся в детей,
обвесят еЈ игрушками (не пожалеют казЈнного времени на их изготовление),
клариной корзиночкой, ясным месяцем в стеклянной клетке, возьмутся в круг,
усатые, бородатые и, перепевая волчий вой своей судьбы, с горьким смехом
закружатся:

В лесу родилась Јлочка,
В лесу она росла...

Видно было, как патрулирующий под окнами надзиратель отгонял
Прянчикова, пытавшегося прорваться к осаждЈнным окнам и кричавшего что-то,
воздевая руки к небесам.
Видно было, как младшина озабоченно просеменил на кухню, потом в штаб,
опять на кухню, опять в штаб.
ЕщЈ было видно, как, не дав Спиридону дообедать, его пригнали
разгружать Јлку с грузовика. Он на ходу вытирал усы и перепоясывался.
Младшина, наконец, не пошЈл, а почти пробежал на кухню и вскоре вывел
оттуда двух поварих, несших вдвоЈм бидон и поварЈшку. Третья женщина несла
за ними стопу глубоких тарелок. Боясь поскользнуться и перебить их, {391}
она остановилась. Младшина вернулся и забрал у неЈ часть.
В комнате возникло оживление победы.
Обед появился в дверях. Тут же, на краю стола, стали разливать суп,
зэки брали тарелки и несли в свои углы, на подоконники и на чемоданы. Иные
приспосабливались есть стоя, грудью привалясь к столу, не обставленному
скамейками.
Младшина с раздатчицами ушли. В комнате наступило то настоящее
молчание, которое и всегда должно сопутствовать еде. Мысли были: вот
наварный суп, несколько жидковатый, но с ощутимым мясным духом; вот эту
ложку, и ещЈ эту, и ещЈ эту с жировыми звЈздочками и белыми разваренными
волокнами я отправляю в себя; тЈплой влагой она проходит по пищеводу,
опускается в желудок -- а кровь и мускулы мои заранее ликуют, предвидя новую
силу и новое пополнение.
"Для мяса люди замуж идут, для щей женятся" -- вспомнил Нержин
пословицу. Он понимал эту пословицу так, что муж, значит, будет добывать
мясо, а жена -- варить на нЈм щи. Народ в пословицах не лукавил и не
выкорчивал из себя обязательно высоких стремлений. Во всЈм коробе своих
пословиц народ был более откровенен о себе, чем даже Толстой и Достоевский в
своих исповедях.
Когда суп подходил к концу и алюминиевые ложки уже стали заскребать по
тарелкам, кто-то неопределЈнно протянул:
-- Да-а-а...
И из угла отозвались:
-- Заговляйся, братцы!
Некий критикан вставил:
-- Со дна черпали, а не густ. Небось, мясо-то себе выловили.
ЕщЈ кто-то уныло воскликнул:
-- Когда теперь доживЈм и такого покушать!
Тогда Хоробров стукнул ложкой по своей выеденной тарелке и внятно
сказал с уже нарастающим протестом в горле:
-- Нет, друзья! Лучше хлеб с водой, чем пирог с бедой!
Ему не ответили. {392}
Нержин стал стучать и требовать второго.
Тотчас же явился младшина.
-- Покушали? -- с приветливой улыбкой оглядел он этапируемых. И
убедясь, что на лицах появилось добродушие, вызываемое насыщением, объявил
то, чего тюремная опытность подсказала ему не открывать раньше: -- А второго
не осталось. Уж и котЈл моют. Извините.
Нержин оглянулся на зэков, сообразуясь, буянить ли. Но по русской
отходчивости все уже остыли.
-- А что на второе было? -- пробасил кто-то.
-- Рагу, -- застенчиво улыбнулся младшина.
Вздохнули.
О третьем как-то и не вспомнили.
За стеной послышалось фырканье автомобильного мотора. Младшину кликнули
-- и вызволили этим. В коридоре раздался строгий голос подполковника
Климентьева.
Стали выводить по одному.
Переклички по личным делам не было, потому что свой шарашечный конвой
должен был сопровождать зэков до Бутырок и сдавать лишь там. Но -- считали.
Отсчитывали каждого совершающего столь знакомый и всегда роковой шаг с земли
на высокую подножку воронка, низко пригнув голову, чтобы не удариться о
железную притолоку, скрючившись под тяжестью своих вещей и неловко стукаясь
ими о боковые стенки лаза.
Провожающих не было: обеденный перерыв уже кончился, зэков загнали с
прогулочного двора в помещение.
Задок воронка подогнали к самому порогу штаба. При посадке, хотя и не
было надрывного лая овчарок, царила та теснота, сплоченность и напряжЈнная
торопливость конвоя, которая выгодна только конвою, но невольно заражает и
зэков, мешая им оглядеться и сообразить своЈ положение.
Так село их восемнадцать, и ни один не поднял голову попрощаться с
высокими стройными липами, осенявшими их долгие годы в тяжЈлые и радостные
минуты.
А двое, кто изловчились посмотреть -- Хоробров и Нержин, взглянули не
на липы, а на саму машину сбоку, взглянули со специальной целью выяснить, в
какой цвет она окрашена.
И ожидания их оправдались. {393}
Отходили в прошлое времена, когда по улицам городов шныряли
свинцово-серые и чЈрные воронки, наводя ужас на граждан. Было время -- так и
требовалось. Но давно наступили годы расцвета -- и воронки тоже должны были
проявить эту приятную черту эпохи. В чьей-то гениальной голове возникла
догадка: конструировать воронки одинаково с продуктовыми машинами,
расписывать их снаружи теми же оранжево-голубыми полосами и писать на
четырЈх языках:
Хлеб
Pain
Brot
Bread
или
Мясо
Viande
Fleisch
Meat
И сейчас, садясь в воронок, Нержин улучил сбиться вбок и оттуда
прочесть:
Meat
Потом он в свой черЈд втиснулся в узкую первую и ещЈ более узкую вторую
дверцы, прошЈлся по чьим-то ногам, проволочил чемодан и мешок по чьим-то
коленям, и сел.
Внутри этот трЈхтонный воронок был не боксирован, то есть, не разделен
на десять железных ящиков, в каждый из которых втискивалось только по одному
арестанту. Нет, этот воронок был "общего" типа, то есть, предназначен для
перевозки не подследственных, а осуждЈнных, что резко увеличивало его живую
грузовместимость. В задней своей части -- между двумя железными дверьми с
маленькими решЈтками-отдушинами, воронок имел тесный тамбур для конвоя, где,
заперев внутренние двери снаружи, а внешние изнутри, и сносясь с шофЈром и с
начальником конвоя через особую слуховую трубу, проложенную в корпусе
кузова, -- едва помещалось два конвоира, и то поджав ноги. За счЈт заднего
тамбура был выделен лишь один маленький запасной бокс для возможного
бунтаря. ВсЈ остальное пространство кузова, заключЈнное в металлическую
низкую коробку, было -- одна общая {394} мышеловка, куда по норме как раз и
полагалось втискивать двадцать человек. (Если защЈлкивать железную дверцу,
упираясь в неЈ четырьмя сапогами, -- удавалось впихивать и больше.)
Вдоль трЈх стен этой братской мышеловки тянулась скамья, оставляя мало
места посередине. Кому удавалось -- садились, но они не были самыми
счастливыми: когда воронок забили, им на заклиненные колени, на подвЈрнутые
затекающие ноги достались чужие вещи и люди, и в месиве этом не имело смысла
обижаться, извиняться -- а подвинуться или изменить положение нельзя было
ещЈ час. Надзиратели поднапЈрли на дверь и, втолкнув последнего, щЈлкнули
замком.
Но внешней двери тамбура не захлопывали. Вот ещЈ кто-то ступил на
заднюю ступеньку, новая тень заслонила из тамбура отдушину-решЈтку.
-- Братцы! -- прозвучал Руськин голос. -- Еду в Бутырки на следствие!
Кто тут? Кого увозят?
Раздался сразу взрыв голосов -- закричали все двадцать зэков, отвечая,
и оба надзирателя, чтоб Руська замолчал, и с порога штаба Климентьев, чтоб
надзиратели не зевали и не давали заключЈнным переговариваться.
-- Тише, вы, ...! -- послал кто-то в воронке матом. Стало тихо и
слышно, как в тамбуре надзиратели возились, убирая свои ноги, чтобы скорей
запихнуть Руську в бокс.
-- Кто тебя продал, Руська? -- крикнул Нержин.
-- Сиромаха!
-- Га-а-ад! -- сразу загудели голоса.
-- А сколько вас? -- крикнул Руська.
-- Двадцать.
-- Кто да кто?..
Но его уже затолкали в бокс и заперли.
-- Не робей, Руська! -- кричали ему. -- Встретимся в лагере!
ЕщЈ падало внутрь воронка несколько света, пока открыта была внешняя
дверь -- но вот захлопнулась и она, головы конвоиров преградили последний
неверный поток света через решЈтки двух дверей, затарахтел мотор, машина
дрогнула, тронулась -- и теперь, при раскачке, только мерцающие отсветы
иногда перебегали по лицам зэков. {395}
Этот короткий перекрик из камеры в камеру, эта жаркая искра,
проскакивающая порой между камнями и железами, всегда чрезвычайно будоражит
арестантов.
-- А что должна делать элита в лагере? -- протрубил Нержин прямо в ухо
Герасимовичу, только он и мог расслышать.
-- То же самое, но с двойным усилием! -- протрубил Герасимович ответно.
Немного проехали -- и воронок остановился. Ясно, что это была вахта.
-- Руська! -- крикнул один зэк. -- А бьют?
Не сразу и глухо донеслось в ответ:
-- Бьют...
-- Да драть их в лоб, Шишкина-Мышкина! -- закричал Нержин. -- Не
сдавайся, Руська!
И снова закричало несколько голосов -- и всЈ смешалось.
Опять тронулись, проезжая вахту, потом всех резко качнуло вправо -- это
означало поворот налево, на шоссе.
При повороте очень тесно сплотило плечи Герасимовича и Нержина. Они
посмотрели друг на друга, пытаясь различить в полутьме. Их сплачивало уже
нечто большее, чем теснота воронка.
Илья Хоробров, чуть приокивая, говорил в темноте и скученности:
-- Ничего я, ребята, не жалею, что уехал. Разве это жизнь -- на
шарашке? По коридору идЈшь -- на Сиромаху наступишь. Каждый пятый -- стукач,
не успеешь в уборной звук издать -- сейчас куму известно. Воскресений уже
два года нет, сволочи. Двенадцать часов рабочий день! За двадцать грамм
маслица все мозги отдай. Переписку с домом запретили, драть их вперегрЈб. И
-- работай? Да это ад какой-то!
Хоробров смолк, переполненный негодованием. В наступившей тишине, при
моторе, ровно работающем по асфальту, раздался ответ Нержина:
-- Нет, Илья Терентьич, это не ад. Это -- не ад! В ад мы едем. В ад мы
возвращаемся. А шарашка -- высший, лучший, первый круг ада. Это -- почти
рай.
Он не стал далее говорить, почувствовав, что -- не нужно. Все ведь
знали, что ожидало их несравненно худ- {396} шее, чем шарашка. Все знали,
что из лагеря шарашка припомнится золотым сном. Но сейчас для бодрости и
сознания правоты надо было ругать шарашку, чтоб ни у кого не оставалось
сожаления, чтоб никто не упрекал себя в опрометчивом шаге.
Герасимович нашЈл аргумент, не досказанный Хоробровом:
-- Когда начнЈтся война, шарашечных зэков, слишком много знающих,
перетравят через хлеб, как делали гитлеровцы.
-- Я ж и говорю, -- откликнулся Хоробров, -- лучше хлеб с водой, чем
пирог с бедой!
Прислушиваясь к ходу машины, зэки смолкли. Да, их ожидала тайга и
тундра, полюс холода Ой-Мя-кон и медные копи Джезказгана. Их ожидала опять
кирка и тачка, голодная пайка сырого хлеба, больница, смерть.
Их ожидало только худшее.
Но в душах их был мир с самими собой. Ими владело бесстрашие людей,
утерявших всЈ до конца, -- бесстрашие, достающееся трудно, но прочно.
Швыряясь внутри сгруженными стиснутыми телами, весЈлая оранжево-голубая
машина шла уже городскими улицами, миновала один из вокзалов и остановилась
на перекрЈстке. На этом скрещении был задержан светофором тЈмно-бордовый
автомобиль корреспондента газеты "Либерасьон", ехавшего на стадион "Динамо"
на хоккейный матч. Корреспондент прочЈл на машине-фургоне:
Мясо
Его память отметила сегодня в разных частях Москвы уже не одну такую
машину. Он достал блокнот и записал тЈмно-бордовой ручкой:
"На улицах Москвы то и дело встречаются автофургоны с продуктами, очень
опрятные, санитарно-безупречные. Нельзя не признать снабжение столицы
превосходным."

{397}
Роман начат в ссылке, в Кок-Тереке (Южный Казахстан), в 1955. 1-я
редакция (96 глав) закончена в деревне Мильцево (Владимирская область) в
1957, 2-я и 3-я -- в Рязани в 1958 (все уничтожены позже из конспиративных
соображений). В 1962 сделана 4-я редакция, которую автор считал
окончательной. Однако в 1963, после напечатания "Одного дня Ивана
Денисовича" в "Новом мире", появилась мысль о возможной частичной
публикации, были выбраны отдельные главы и предложены А.Т. Твардовскому.
Дальше эта мысль привела к полному разъЈму романа на главы, исключению вовсе
невозможных, политическому смягчению остальных и таким образом составлению
нового варианта романа (5-я редакция, 87 глав), где сменена была главная
сюжетная линия: вместо "атомного", как было на самом деле, поставлен
широкоизвестный советский сюжет тех лет -- "измена" врача, передавшего
лекарство на Запад. В этом виде обсуждался и принят "Новым миром" в июне
1964, но попытка публикации не удалась. Летом 1964 предпринята
противоположная попытка (6-я редакция) -- углубить и заострить в деталях
вариант 87 глав. Осенью фотоплЈнка с этим вариантом отправлена на Запад. В
сентябре 1965 экземпляры "публичного" варианта (5-я редакция) захвачены КГБ,
чем окончательно заблокирована публикация романа в СССР. В 1967 этот вариант
широко распространился в Самиздате. В 1968 роман (в 6-й редакции)
опубликован по-русски в американском издательстве Harper and Row. (С этой
редакции сделаны и все иностранные переводы.)
Летом 1968 сделана ещЈ одна (7-я) редакция -- полный и окончательный
текст романа (96 глав). Этот текст никогда в Самиздате не ходил и не
издавался отдельной книгой. В Собрании Сочинений печатается впервые.
И сама "шарашка Марфино" и почти все обитатели еЈ списаны с натуры.